не изменились. Ты сделаешь это, Кувахара… Как-нибудь. Подумай о чем-нибудь… О Тоёко. Нет, о ней лучше не надо. Тоёко заставит тебя вспоминать ваш последний вечер. Тогда подумай о Тацуно… и о Накамуре. Ты не был им настоящим другом. Да, чувство вины может помочь. Подумай о ком-нибудь еще. Тоёко! Нет, нет! Подумай о сестре, о матери. Да, ты же можешь вспомнить их лица… даже услышать их голоса. За час перед утренней побудкой я забылся лихорадочным сном.

И именно в тот день… получил приказ. 8 августа я должен был подняться в небо последний раз. Наконец-то для меня наступила какая-то определенность. Время пришло, и теперь напряжение спало. Я действительно хотел этого! Покой наступит через три дня. Да, я смогу прожить еще целых три дня.

На следующее утро я получил полагающийся мне двухдневный отпуск. Двухдневный отпуск! Так японская армия заботилась о своих сынах. Но я уже решил не пользоваться им. Лучше не видеть ни семью, ни друзей. Потом я еще долго все обдумывал и наконец отогнал гнетущие мысли прочь.

Утром 6 августа я пришел в штаб.

– Мой отпуск! Мне полагается отпуск?

– Гм, сейчас посмотрим… Кимура… Ха! Кувахара! Но тебя хотели вычеркнуть из списка вчера вечером, капрал… Ладно, иди, расписывайся… быстрее. Поставь вчерашнюю дату, а то мне попадет. Нет, черт возьми! Не на этой странице! Вот здесь.

– Спасибо, сержант. – Дрожащей рукой я нацарапал свою подпись, место назначения, время отбытия и прибытия.

Через несколько минут грузовик уже мчал меня в Хиросиму. Оттуда до дома совсем недалеко. Я возвращался… чтобы побыть с любимыми людьми. Мне нужно было бы знать, что тоска по дому окажется сильнее, чем я ожидал. Каким я был глупцом.

Местность очаровала меня. Я почти забыл о такой красоте. Грузовик трясся на неровной дороге. При каждом толчке мои зубы стучали, но я не обращал на это никакого внимания. Я любовался зелеными рисовыми полями, узкими каналами, темными горами и почти забыл о волшебстве раннего утра. Вдруг меня охватило радостное чувство. Я понял, что два дня смогу оставаться в тихом мирном уголке. Может быть, последним в моей стране, но очень приятном. Два золотых дня. Может быть, когда они закончатся, я смогу принять смерть. Может быть, смерть, как говорят поэты, окажется сладкой, легче перышка. То перышко почему-то до сих пор оставалось у меня.

Может быть, Бог – если он существовал – облегчит мою участь. «Господи, укрепи меня! Укрепи!» Эти слова стучали в моей голове, и я обхватил ее руками. Каждый толчок грузовика сильно отдавался в ней.

Да, это сработало. Бог действительно услышал меня. Я повторял слова, и моя душа начала успокаиваться, словно ее начал ласкать теплый бриз. Два золотых дня. И потом пустота. Ничто уже не имело значения. В этих днях заключалась вся моя жизнь, и больше ни о чем думать не стоило.

Я вылез из грузовика на окраине Хиросимы в половине восьмого утра и через несколько минут остановил легковую машину. Перед тем как направиться в Ономити, я хотел навестить друга из 2-го армейского управления. Выйдя через какое-то время из машины, я посмотрел, как она с урчанием поехала дальше и растаяла вдалеке. Я пошел по улице Сиратори к управлению. Небо было слегка затянуто облаками, и даже в этот ранний час уже становилось жарковато.

Маленькие группки детей шли по улице. Счастливые малыши не осознавали, что мир менялся, что они когда-нибудь станут мужчинами и женщинами. Оставшиеся после бомбежек руины представляли для них интерес потому, что поним было здорово лазить. Особенно босиком по мягкому пеплу. Один раз я остановился купить апельсин.

Затем меня окликнула старая женщина:

– Скажи мне правду, почему в небе больше не видно японских самолетов?

Я посмотрел ей в лицо, сморщенное, как высохшее яблоко, на ее серебристые локоны. Глаза женщины еще оставались живыми.

– Скажи честно, молодой человек. – Она сгорбилась и заморгала, словно ожидая удара хлыста. Она желала этого удара.

Я осторожно положил руку ей на плечо и опустил глаза. Мне хотелось пойти с ней куда-нибудь и посидеть в тишине.

– Матушка, у нас осталось всего несколько самолетов. Скоро все кончится… и нам не нужно будет больше прятаться от бомб.

Когда я сделал шаг, рука старушки крепко вцепилась в меня.

Через несколько секунд я услышал вой сирены и почти не обратил на нее внимания, поскольку два самолета уже пролетели в небе, когда я ехал на легковой машине. Вряд ли стоило пугаться едва различимого над городом одинокого «В-29». Если бы я сидел в своем истребителе, то полетел бы на солнце, чтобы нырнуть вражеской машине под брюхо и открыть огонь. Но японских самолетов больше не существовало. «В-29» мог двигаться спокойно, как пасущееся на поляне животное.

Однако я время от времени поглядывал на него. Гудел он как-то уж слишком безмятежно. Так ровно и так глухо. Что-то…

Когда до здания управления оставалось всего полмили, от фюзеляжа самолета отделилась серебряная точка, и пилот резко набрал скорость. Маленький шарик стал расти и превратился уже в бейсбольный мяч. Парашют. Что это было? Чего они хотели теперь? Сбросили очередную партию листовок? Да, пропаганда. Старая история.

Вдруг стоявшие рядом люди замолчали. Огромная разноцветная вспышка ослепила меня. Резко нахлынула горячая волна. Ослепительный свет – синий, белый и желтый. Так быстро взрывная волна дойти не могла. Это что-то лопнуло в моей голове. Я скорее почувствовал, чем подумал об этом, и вытянул вперед руки навстречу горячей волне. В воздухе раскрылся раскаленный горн.

А затем произошла катастрофа, описать которую не в состоянии ни один человек. Это был не рев, не грохот и не взрыв отдельно, а все вместе плюс фантастическая сила землетрясений, лавин, ураганов и селей. В одно мгновение природа обрушила свою ярость на землю, и поверхность той содрогнулась.

Я упал. Темнота, страшное давление, недостаток воздуха и боль… а затем облегчение, будто мое тело поплыло в воздухе. И пустота.

Минуты, часы, дни… Невозможно было сказать, сколько я оставался без сознания. Привел в чувство меня ужасающий грохот. Вероятно, телега. Сначала у меня не было никаких мыслей, только смутное ощущение того, что остался жив. Потом чувства начали постепенно возвращаться. Сознание проснулось. Я капрал Ясуо Кувахара, заживо погребенный под обломками.

Мои ноги были придавлены, но рука оказалась достаточно свободной, чтобы стереть мусор с лица. Мои глаза, нос, уши и рот залепило грязью. Несколько минут я задыхался и отплевывался. Боль пробежала по телу. Кожа горела. Со стоном я открыл глаза. Через некоторое время слезы пробили себе путь. Я смог разглядеть вверху какой-то свет, затем стал смутно различать голоса, и снова послышался грохот. Звук стих.

Я начал корчиться.

– Помогите! Помогите! – Я с трудом выдавил из себя эти слова, а затем выкрикнул их еще раз и задохнулся от отчаяния. Давление становилось невыносимым.

Время, казалось, остановилось. Я кричал, терял сознание, приходил в себя, снова кричал и снова терял сознание. Постепенно оцепенение прошло, и я стал пытаться понять, что же произошло. Большая бомба. Американцы сбросили новую бомбу. Неужели? Во время полетов я слышал по радио из Сайпана их предупреждения. Они предлагали нам сдаваться, утверждая, что очень скоро на Страну восходящего солнца обрушится невероятная сила.

Ирония судьбы! Пилот-камикадзе умирает на земле недалеко от родного дома! Я едва не рассмеялся. Какая нелепая смерть!

Вероятно, никто не осмеливался приближаться к Хиросиме. А может, погибла вся Япония? Что, если «В-29» покружились над каждым городом и сбросили бомбы? Страшная мысль. Япония погибла! Все погибло! Нет, конечно нет, это мне почудилось.

Сверху из дыры посыпалась пыль. На меня смотрел птичий глаз. Еще пыль. Глаз закрылся. Я застонал. Чувствуя, как разрываются легкие, я издал еще один стон. Никакого ответа. Вздохнув изо всех сил, я последний раз издал крик о помощи.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×