Загрузка...

1. День снаружи

Поэма

Наступает такой день накануне зимних холодов, ничем не примечательный, когда он облачается в праздничные одежды (праздничные в его понимании, разумеется), но традиционная песнь странника не раздается из его уст, когда он отправляется в путь. Тяжело дыша, идет он по проторенной тропе. Ничему не удивляясь, поскольку дорога эта знакома ему испокон веку, шагает он наверх, туда, где гуляет ветер. Он следует зову с вершины горы. Чахлая трава за ночь покрылась инеем и прижалась к земле, теперь же с трудом выпрямляется. Скоро повалит снег, те, кто остался здесь, вдоволь им насладятся, начнутся зимние спортивные забавы. Покосились изгороди, подгнили жерди, и дыры кругом. Да им и не приходится огораживать загоны для скота, и никакой скот не ломится через них тупо и безмолвно. Нет, никто не напирает, и никого запирать не надо, кроме самих жителей. Никто не подрезает крылья праздному гуляке, и гуляет гуляка гоголем по окрестностям, помавая царственными крылами. У кого причина имеется избегать официальных лиц, а у кого — лисиц да птиц. Что ж, хозяин — барин. Нет здесь больше ни птиц, ни лисиц. Местности попригляднее тюк — да и высекут искру прибыли из своих зеленых-гор-и-тихих-долин, а этой до них ох как далеко. И до того ей, бедненькой, сноровки не хватает, что косяки гуляк богатеньких сюда не залетают. А местные всё запирают да по грошику собирают. Деревянными скелетами глядят эти жалкие изгороди, а то, что они огораживают, даже пространством-то не назовешь. Дерево — вот основная специальность этого человека, а обучался он ей в школе под названием жизнь. Мхи, лишайники да жалкие кусты — нет нигде той настоящей телекрасоты. Время разрушило всё без причины, улетучилась эссенция прожитых лет, остался лишь едкий уксус нынешней жизни. Повсюду, куда ни глянь, эта жуткая металлургия. Вредные доменные печи, которые то и дело сгорают дотла. Прокатный стан, чтобы понаделать всяких устройств. Жадных станков-проглотов. Цементный завод для пачкунов, что проезжают по федеральной трассе, — им бы только пыль серую разводить, больше они ни на что не годятся. Негашеная известь разъедает кости — в коже зверя или же в человечьей шкуре — всё едино. На кофе с пирогом пригласили его, этого человека, вот так-то! Все, что в этой местности прибрано да обустроено — его рук дело. Я лично, вот этими самыми руками, мастерил тут скамеечки всякие да мосточки мостил. Их теперь — целый лес, так что никакое лесничество не придерется, пусть экзаменуют, они у меня, как сосенки молодые, так и прут; когда безработица-то началась — что еще делать было, вот и пришлось ставить одну скамейку за другой — чем еще порадуешь приезжего-то? А недавно — нет, вы только послушайте! — мои дети от бывшей жены, причем оба, переехали в тирольские края, к Альпам поближе. Что ж, как говорится, ловкий в гору идет, а неловкий вниз колбаской катится да другим очень ловко на пятки наступает. Кстати, олимпийскую форму, ну совсем как у этих, из сборной, вполне можно достать. Она отражает красоту наших глубинных, внутренних представлений об олимпийском движении (Спорт! Спорт! Замечательно. Соединенные Штаты Америки, наше внешнее, дочернее предприятие!). Обратите на это внимание. Навстречу мне шумно обрушивается ручей, налившийся после дождей ядовитой водой. Я поднимаюсь вверх без труда, что-то тяжелое ушло прочь. Да уж, с тех пор как дети уехали, такая тишина стоит. В ушах у меня звенит от этой тишины — просто невыносимо. Осталось какое-то растительное воспоминание об ужасающем детском визге во время игры. Он: он осмелился решительно поднять руку на детей. Во многих газетах говорится, что так делать нельзя. Рука держит просветительскую брошюру для детей, с картинками. В брошюре схематично изображена нижняя половина женского тела. Похоже, самое замечательное время года пройдет без них. Никаких авансов, никаких адвентов с веночками. Ничего. Мои бывшие тесть и теща в единодушном порыве добросердечия выбрасывают на улицу все мои вещи — и вот у меня ничего нет. Дорогие книги, которые я выписывал по почте, валяются в грязи. Как долго я собирал эту коллекцию! А дело было так. Он выгнал из дому нашу дочь, а теперь сам гонимым прикидывается. Он — виновная сторона, вот пусть и убирается вон. Это наша квартира, наш дом, это наше всё. Дети были для нас всем на свете. Моя жена решила начать новую жизнь, и, как обычно, делает вид, что это обычное дело. очень мило. А он и знать ничего не знает. Природа для него — загадка, он на ней деньги зарабатывает. Что побуждает ее нагромождать камни? Мучить людей? Заставлять их выпускать открытки с ее, природы, изображением? В чем ее заслуга? Природа — это грязь, причем всюду, где бы ты с ней ни соприкасался. Да, так вот она, моя жена, и воплощает свой новый план жизни в жизнь. Я и позже лупил своих детей почем зря, когда они уже учились в начальной школе. И матушка-природа огрела меня за это своей тяжелой, как чугун, подушкой, даже соломки не подстелила. Финальное достижение моих недоумков: один до третьего класса доучился, другой — до четвертого. А теперь катись-ка подальше и общий привет — ничего твоего в этом доме нет. Кусты бузины. Еще немножко — и вверх вздымается наша дорожка: словно гора человеческого воска от гигантского осиного гнезда. Тут заявочка пришла от одного заядлого путешественника: прошу улучшить дороги, чтобы хоть где-нибудь на машине проехать можно было! Что ж, летом для приезжего дачника это будет сногсшибательным открытием неведомого, а для местного открытие такой дороги решение нешуточное, оно его и с ног сшибить может. Эта тропинка — из разряда новых приобретений, туристы на ней смотрятся как эффектные аттракционы. Он направляется в гости к одной пожилой женщине, она пригласила его на угощение. Он ничем не отличается от других прочих людей, просто он местный, вот и всё. Что касается этой пожилой женщины, то она дама из благородных, импортная, из другой страны. Она безумно мечтает хоть с кем-нибудь поговорить — на любую самую заурядную тему с самым заурядным человеком. Неважно с кем, она на всё согласна. Она, можно сказать, исключение. Немецкая румынка. И преподавала французский, пока еще хорошо себя чувствовала. Сейчас она чувствует себя плохо. Она непрерывно оглядывается, смотрит то налево, то направо, то перед собой, то выглядывает из окна. Одна из этих местных святош уроки у нее брала. Задешево. Она оказалась одна, одна за все про все. Теперь сходить в магазин за продуктами для нее настоящая проблема. Этот молодой парень кое в чем ей помогает. Шея у него как у молодого бычка, мозги молодые, руки молодые, тело безмозглое и тоже молодое. Закупает он всё внизу, в деревне. За наличные деньги парень притаскивает полный рюкзак еды и напитков. Книжечка для записи расходов болтается у него на поясе, смешливые женские руки заносят туда разные небылицы. Цифры цен — плод буйной фантазии. А разницу они кладут себе в карман, эти любительницы посплетничать по мобильнику. Пожилой женщине, этой садовнице по любви, хочется ощущать, как люди растут, своими собственными руками выращивать молодых мужчин, пусть даже диких. Ей, между прочим, за семьдесят! Рот откроет — и ее не остановишь. Кроме того, с курами у нее беда. Они — всё, что ей удалось вырастить, живота своего не жалея. Раздувшись до неузнаваемости, птички валятся замертво прямо ей в руки. Кто-то, неведомый ей, совершает форменное преступление против этих тихих краев, едва согретых дыханием живности. А коровки и бычки в ответ — ни гу-гу, молчат, не мычат, и уж подавно не телятся. Молча терпит верная, но жалкая скотина. Мала животина. Где один терпит, там и другие сдюжат, ничего с ними не сделается. Когда тебя топчут ногами, этого терпеть нельзя. Женщина хочет высказать свое мнение и пообщаться. Надо же, такая старая, а туда же, дрожью исходит от жажды сочной жизни. Венец завоевательницы на себя нахлобучить хочет. Над животными измываться нехорошо. А я-то на что? И с головой у меня пока еще всё в порядке. Я бодра и резва вроде. Но нуждаюсь в заботе и уходе. Вот она уже и не одинока, много кому на руку такая опека. Слабоумные, уже не первой свежести крестьянские дочери выползают на зов из-под спуда, из своих заповедных углов. Что ж, они неплохо сохранились в своих сундуках — эти невостребованные сокровища. Жуки, волокущие непосильную ношу камней — что за грандиозный эксперимент над неотесанной живой природой, над самим творением разворачивается прямо на наших глазах! Одна такая слабоумная («дитя пьяной ночи») по имени Люци сгибается под непосильным гнетом чужого отпуска. Ее отец сдает комнаты внаем, причем очень удачно! Кому радость — кому слезы. Тупая до предела дочь неизвестно от кого: кляча-тяжеловоз — горестно до слез. Нашла ведь, как пользу приносить, идиотка. Деревня такой мусор из избы не выносит, она его в дело пускает, деревня сострадательна, деревня сама по себе, в деревне к каждому индивидуальный подход, деревня лопнет, да не отдаст, деревня — красавица наша писаная, в деревне каждый на виду. Деревня ничегошеньки на помойку не выбрасывает! И природе от этого хорошо. Природе это на пользу. Да и природа деревне тоже на пользу, если бы к тому же еще и вода горячая из крана текла! Ничего не идет в унитаз, сперва все соки надо выжать — а как же, выдоить всё до последней капельки. Дерьма наложить мы тоже успеем — мало не покажется, и вонью оскорбим, и запахами обложим. У Люци ума мало, зато сил полно. У нее все прямиком идет в мышцы, обходной путь — через мозги — тягомотный, да и чего ради? Она

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату