Загрузка...

«Если», 1996 № 11

* * *

* * *

Джо Холдеман

КУРС ЛЕЧЕНИЯ

Харли втемяшилось сделать себе подарок к дню рождения, так что мы разрезали лимон на две половинки и поставили их в овальные вырезы в дверях, потому что Харли сказал, что попадет в обе не попортив древесины, и с первой у него получилось просто замечательно: он вскинул свой 94-й — и бац, как не бывало. Но по второму разу вышло гораздо хуже, потому что он попортил бицепс какому-то чудаку (тот как раз надумал зайти в бар опохмелиться). Ух ты, черт, сказал Харли, опуская пистолет, и слава Богу, что большинство из нас уже лежало на полу, потому что тот ублюдок выхватил свой морской кольт левой рукой и размазал уродскую рожу Харли по зеркалу в дальнем конце бара (и как оно не разбилось, а ведь этот сукин сын задолжал мне тридцатник, и не думаю, чтобы вдова когда-нибудь возместила убыток). Мужик сунул кольт в кобуру, и вдруг запахло корицей…

Боцман схватил топор и перерубил якорную цепь в тот самый миг, когда нас накрыло шквалом, нет, только кретин мог додуматься поставить шхуну на якорь у скал, а шторм катит на нас что твой скорый поезд, все паруса в клочья, кругом орут — руби то, руби это, ну а капитан Харли на берегу, не иначе дочку старшего помощника ублажает, да уж, теперь нам точно не миновать кормить рыбу, а запах лаванды…

Бараны на бойне, вот кто мы такие, эти вьетконговцы устроили нам просто идеальную засаду, ну а тот РПГ, что отправил Харли к Богу в рай, заодно прикончил и нашу рацию. Значит, теперь никакой артподготовки, никакой воздушной поддержки, а у этих парней столько боеприпасов, что хватит перестрелять весь проклятущий Пентагон. Одиночными бей, одиночными, надрывается капитан, а что кричать, у меня ни единого дерьмового патрона, и тогда я отползаю назад и укрываюсь за тем, что осталось от Харли, чтобы обшарить его амуницию и карманы, а потом кладу перед собой эти гранаты и магазины и жду, жду, как какой-нибудь гребаный герой проклятущего Роберта Джордана1, когда же эти ублюдки высунут нос из леса, чтобы уложить кого-нибудь прежде, чем запах гвоздики…

Ты можешь пристрелить измученных псов и, порубив на части, накормить этим мясом остальных, ты можешь выбросить поклажу, чтобы ослабевшая упряжка стронулась с места, но ты никогда не сможешь отдохнуть. Когда собаки спят, ты все толкаешь и толкаешь сани, чтобы полозья не примерзли ко льду, и рано или поздно наступает момент, когда начинаешь думать, что Юкон в конце концов одержал над тобой верх, и ты никогда не вернешься в Орегон, ты никогда не вернешься в Белую Лошадь, даже если разрубишь на кусочки бесполезное тело проклятущего Харли и голодные собаки не откажутся его сожрать. В сутках двадцать черных часов и четыре серых, колючая снежная крупа несется параллельно земле, а запах лимона…

Пробоина в космосе не всегда означает верную гибель, тем более что мы поддерживали на борту высокое давление, и, когда кретин Харли умудрился продырявить люк кормового шлюза своим дурацким кайлом, у нас было достаточно времени, чтобы наложить надежную заплату, ну а пока помпы поднимали давление, мы уселись в кружок отдышаться, награждая Харли честно заработанными словечками. Но проклятущие помпы никак не желали поднимать давление, что-то там закоротило, пока мы все как один собирали образцы в том квадранте, и, что я вам скажу, ребята, никогда не оставляйте корабль на робота… Словом, мы все еще пытались отдышаться при содержании кислорода вдвое меньшем, чем на вершине Эвереста, когда мне и всем остальным пришло в голову, что это у нас никак не получится. Пришлось опять нахлобучить шлем, а как только я оклемался, то увидел на дисплее макс. 32 мин. и очень быстро сообразил, что я успею сделать с Харли за эти тридцать две минуты, пока запах мяты…

Конечно, подъем затонувших судов — работа рисковая, зато верный способ заколотить деньжат, а под этим я разумею, что вкалываешь всего три-четыре месяца в году, ну а все остальное время лежишь себе на пляже. Насколько эта работа опасна, зависит от глубины, времени пребывания под водой, применяемых инструментов и, разумеется, от партнеров. В прошлый раз моим напарником был Харли, отличный ныряльщик, но человечишко паскудный, и вот как-то раз спустились мы с ним на палубу, запах зажаренного вхруст бекона…

— Ваше имя?

У меня был полон рот холодной слюны. Я проглотил ее, обтер губы и пощупал затылок.

— Будьте добры, назовите свое имя.

— Ох, избавьте меня от теста на реальность, ладно? Я вернулся.

— Ваше имя?

— Меня зовут Джек Линдхофф, а вот кто такой Харли?

Я лежал на широкой удобной кровати, поверх простыней и полностью одетый. Яркий свет, больничные запахи.

— Вы меня помните?

— Скажите мне, кто такой Харли, и я отвечу на ваш вопрос.

— Я не знаю никакого Харли. Он участвовал в одном из ваших эпизодов?

— Во всех без исключения. Вы — доктор Барбара Кэсс, и я плачу вам столько, что вслух сказать неприлично. Ну как, мне уже лучше?

— А сами вы что думаете?

— Мне сразу станет лучше, когда я узнаю, кто такой этот Харли.

— Вы можете его описать?

— Он все время разный. Пару раз я его вообще не видел, а однажды он выступил в роли замороженного трупа.

— Может быть, это имя имеет для вас особое значение?

— Ровно никакого. Я даже не мотоциклист.2

— Вы не хотите вернуться и поговорить с ним?

Я потрогал девятиштырьковый разъем на собственном затылке.

— Почему бы не сделать эпизоды подлиннее?

— Из чисто терапевтических соображений. Если человек задерживается в сюжете дольше минуты, то, как правило, начинает сознавать, что находится в воображаемой реальности.

— Дайте мне пять минут, и я разберусь с этим сукиным сыном.

— Он же не настоящий. Право, не вижу смысла…

— Я сказал — пять минут. Денежки мои, разве не так?

— Ну хорошо. Повернитесь…

Вы читаете «Если», 1996 № 11
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату