Загрузка...

КОЧЕГАР

Старший кондуктор Блажек Боронь, закончив обход отданных ему в попечительство вагонов, вернулся в ему одному принадлежащий закуток, на так называемое 'место, предназначенное для проводника'.

Вымотанный постоянным в течение дня хождением взад-вперёд по вагонам, охрипший от выкрикивания станций в осеннюю, туманом набрякшую пору, он намеревался немного отдохнуть на узкой обитой клеёнкой скамейке; его ожидала подобающим образом заслуженная сиеста. Сегодняшний тур был, собственно, окончен; поезд уже миновал зону густо, почти вплотную один к другому расположенных полустанков, и теперь на рысях летел к конечной станции. До самого конца маршрута Бороню уже не придётся срываться с лавочки и сбегать на пару минут по ступенькам, чтобы сорванным голосом оповестить мир, что станция это такая-то и такая, что поезд будет стоять минут пять, десять, иногда - долгую четверть часа, или что пора уже делать пересадку.

Он погасил пристёгнутый на груди фонарь и поставил его высоко на полку над головой, снял шинель и повесил её на крючок.

Служба так плотно заполняла все двадцать четыре часа, что проводник почти ничего не ел. Организм напоминал о своих правах. Боронь извлёк из торбы съестные припасы и приступил к еде. Бледные выцветшие глаза кондуктора неподвижно уставились в вагонное окно и глядели в мир за стеклом. На стыках рельсов это стекло дрожало, по-прежнему неизменно гладкое и чёрное - за ним ничего видно не было.

Боронь оторвался от монотонной картины в раме и посмотрел в перспективу коридора. Взгляд скользнул по ряду дверей, ведущих в купе, перенёсся на окна противоположной стены и угас на скучной дорожке на полу.

Проводник достал свой 'ужин' и раскурил трубку. Он, правда, был при исполнении, но на этом перегоне, особенно почти у цели, можно было не опасаться контролёра.

Хороший, тайком перевезённый через границу, табак курился округлыми душистыми завитками. Гибкие ленты, стекая с губ кондуктора, сворачивались в клубки и биллиардными шарами катились вдоль вагонного коридора, - а то вырывались густые плотные струйки, лениво пускали голубые корни и разрывались у свода дымной петардой. Боронь был мастер курить трубку...

Из купе до него докатилась волна смеха: у гостей было хорошее настроение. Проводник злобно сжал челюсти, с губ слетело презрительное:

- Коммивояжёры! Торговое ремесло!

Боронь принципиально презирал пассажиров; его раздражала их 'практичность'. По убеждению кондуктора, железная дорога существовала не для них, а ради себя самой. Задачей железнодорожного транспорта была вовсе не перевозка людей с места на место, но движение как таковое, покорение пространства. Какое ей дело до жалких интересов земных пигмеев, хитрых комбинаций мошенников, жалких переговорчиков коммерсантов? Станции созданы не для того, чтобы на них сойти - они отмеряли проделанный путь; эти железнодорожные гавани являлись критерием пути, их калейдоскопическая смена - свидетельством успешного продвижения.

Оттого проводник всегда с презрением взирал на толпы, рвущиеся из дверей вагонов на перрон и обратно, с иронической миной осматривал запыхавшихся дам и разгорячённых спешкой господ, которые сломя голову посреди воплей, проклятий, а иногда и тумаков рвутся в купе, чтобы 'занять место' и укрыться от товарищей из овечьего стада.

- Стадо! - сплёвывал Боронь сквозь зубы. - Будто Бог весть что зависит от того, что какой-то пан B. или какая-то там пани W. вовремя прибудут из F в Z.

Как бы там ни было, а действительность, однако, резко отличалась от взглядов железнодорожного служащего. Люди по-прежнему садились и выходили на станциях, с прежней энергией давили один другого, преследуя при этом обыденные практические цели. Но зато и Боронь отыгрывался на них при любом удобном случае.

В его 'районе', границы которого простирались на три, а когда и на четыре вагона, никогда не бывало перегрузки, этой отвратительной давки и толчеи, которая не раз лишала его коллег воли к жизни и была чёрным пятном на сером небосводе кондукторской доли.

Какое знал средство, и какими путями шёл Боронь к идеалу, недоступному другим его товарищам по профессии, не ведал никто. Факты были таковы, что даже во время наивысшего притока пассажиров в канун рождественских праздников его вагоны имели нормальный вид; проходы были свободны, а воздух в тамбурах вполне сносен.

Сверхнормативных сидений и стоячих мест кондуктор не признавал. Суровый даже по отношению к самому себе и требовательный в делах службы, он умел быть непреклонным с пассажирами. Инструкций он придерживался дословно, подчас с драконьим бессердечием. Не помогали никакие уловки или коварные хитрости, никакие сунутые в ладонь 'барашки в бумажке' - Боронь был неподкупен. На парочку таких хитрецов он даже подал в суд, одному отвесил пощёчину, причём успешно оправдался перед начальством. Не раз случалось и так, что посреди дороги, где-то на жалком полустанке, убогой станции или прямо в чистом поле кондуктор вежливо, но решительно выпроваживал из вагона 'умника', который вознамерился было его провести.

За время своей многолетней карьеры он всего лишь два раза повстречал 'достойных' странников, которые отчасти соответствовали его идеалу.

Одним из этих редкостных экземпляров был какой-то безымянный бродяга, который без гроша за душой сел в купе первого класса. Когда Боронь потребовал предъявить проездные документы, оборванец заявил, что в билете не нуждается, поскольку едет без определённой цели, просто так, в пространство, удовольствия ради, повинуясь врождённой тяге к перемене мест. Проводник не только признал справедливость его слов, но на всём протяжении маршрута старательно оберегал покой гостя и никого не впускал в облюбованное им купе. Боронь даже отдал ему половину своего провианта, и, поддержав дружескую беседу на тему 'Путешествие куда глаза глядят', выкурил с бродягой трубку.

Второй подобный пассажир повстречался ему пару лет назад на перегоне Вена - Триест. Это был некий Шигонь, кажется, землевладелец из Польского Королевства. Этот симпатичный человек, наверняка состоятельный, тоже сел в первый класс без билета. На вопрос, куда едет, он ответил, что, собственно, сам не знает, где сел, куда направляется и зачем.

- В таком случае, - заметил Боронь, - может, лучше будет выйти на ближайшей станции?

- Э, нет, - ответил несравненный пассажир, - не могу, ей-богу, не могу. Я должен ехать вперёд, что- то меня гонит. Прокомпостируйте мне билет докуда вам будет угодно.

Ответ настолько очаровал проводника, что тот позволил ему ехать без оплаты до самой конечной станции и больше ни разу ему не докучал. Говорили, что этого Шигоня считали сумасшедшим, но, по мнению Бороня, тот если и был психом, то психом с настоящим размахом.

Да-да, остались ещё на белом свете настоящие странники, но что такое эти несколько жемчужин в море сброда! Кондуктор с грустью возвращался в памяти к этим двум счастливым моментам своей жизни, тешил душу воспоминаниями об исключительных минутах...

Откинув голову, он наблюдал за движениями серо-голубых лент, слоями висевших в коридоре. Сквозь мерный перестук колёс проступил постепенно шёпот нагнетаемого в трубы пара. Боронь слышал, как булькает вода в баках, чувствовал её лёгкий напор на стенки системы: обогревали купе - вечер выдался прохладный.

Лампы под потолком на миг смежили световые ресницы и пригасли. Но ненадолго, потому что в следующую минуту усердный регулятор автоматически впрыснул свежую порцию газа, который подкормил слабеющие рожки. Кондуктор ощутил его специфический тяжёлый запах, похожий на запах фенхеля.

Запах этот был сильнее трубочного дыма, острее, путал мысли...

Вдруг Бороню показалось, что он слышит, как по полу коридора прошлёпали чьи-то босые ступни.

- Дух, дух, дух, - гулко ступали босые ноги, - дух, дух, дух...

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату