Загрузка...

П. H. Берков

История советского библиофильства

(1917–1967)

А.А.Сидоров

Друг книги — советский библиофил

В одном месте чудесной книги, посвященной Людям и Книгам, он, крупнейший ученый, обаятельный человек и умный — очень умный! — читатель признался:

«Книги эти заинтересовали меня судьбой либо людей, которые их создавали, либо людей, о которых в них говорится. Что может быть для человека интереснее человека?»

— здесь, во вступлении к посмертному изданию его последней книги, сказать надо прежде всего о нем самом…

Автор первой во всей нашей, и не только нашей, литературе «Истории советского библиофильства», профессор литературоведения, член-корреспондент Академии наук СССР Павел Наумович Берков был во всем незаурядным человеком. Его авторитет и талант, его изумительная культурность и глубина знаний в избранной им области — истории русской литературы XVIII в., — снискали ему международное признание. Число работ его, опубликованных на многих европейских языках, почти необозримо. С редкою щедростью и блистательностью подлинного дарования в обобщающих трудах и множестве монографически-специальных статей, в прекрасных по содержательности и по форме изложения лекциях и докладах профессор Ленинградского университета, гость зарубежных академий социалистических стран и бессменный председатель секции книги Ленинградского Дома ученых Павел Наумович Берков был одинаково ценим как исследователь и популяризатор драматургии русского XVIII в., просветительства Петровской эпохи, — и поэзии Валерия Брюсова. Широта интересов подлинного друга литературы сочеталась во всей деятельности Павла Наумовича Беркова с проникновенной точностью детальнейшей аналитики, характерной для настоящего «мастера науки». И был Павел Наумович Берков всегда скромен, внимателен и принципиально требователен к себе и к своим друзьям. Свою специальность, литературу, любил он самоотверженно и безотказно. И был другом книги и книг, равного которому, быть может, не осталось у нас после (безмерно всех его многочисленных друзей опечалившей) его кончины в 1969 г. в возрасте семидесяти трех лет, после достойно и плодотворно прожитой жизни.

О заслугах его в исследовании истории русской и зарубежной литературы, о его педагогическом даре, о его общественной деятельности рассказали уже и расскажут многие другие. Здесь, на немногих страницах «вступления» к публикуемому, подготовленному совсем незадолго до конца его жизни, блестящему и интересному очерку истории советского библиофильства сказать надо именно об этом последнем: о П. Н. Беркове как книголюбе. Больше: как о философе самого книголюбия. У нас были поэты книги. Были и есть ее самоотверженные друзья, растут ряды собирателей и изучателей книги. Были и философы книги: таким выступает в своем труде, написанном еще в 1920-х годах, крупный и вдумчивый ученый, профессор М. Н. Куфаев. Но П.Н. Беркова надо оценить, и понять, и приветствовать как методолога, психолога, историка и философа именно книголюбия, библиофилии, библиофильства. Именно П. Н. Берков установил и заставил нас продумать различие оттенков трех близких аспектов одного и того же: любви к книге, общественно-социального и глубоко личного, человечного значения этой любви.

О любви к книге писали многие, — столь многие, что повторять их имена здесь не надо. Но любовь к книге бывала разной. Страстной и пристрастной, самоотверженно-бескорыстной и скупой. Фрейдисты сравнивали страсть библиофила к собственным, только к своим личным книгам, с ревнивой страстью древневосточного властелина к своему гарему. О собственничестве как особой побудительной силе книгособирательства так называемого «Геннадиевского толка» весьма подробно писал сам П. Н. Берков в своем труде «Русские книголюбы» 1967 г. Еще один вариант любви — библиомания — сумасшедшая любовь к книге, рождавшая и преступления порою, воровство — с ним встречаются, увы, и поныне наши библиотеки, — убийства и «захоронения», запирание книг на замок, «библиотафия», — все это аберрации, болезни, что угодно! А без доли «сумасшедшинки» не удается ни одно личное творческое собирательство, никакое более или менее успешное коллекционирование, без которого и не должно и не может обойтись планомерное общественно-государственное строительство библиотек или музеев. Вместе с тем понятия «друг книги» и «книголюб», «библиофил», «библиофилия» и «библиофильство» — различны! П Н. Берков в своей книге «О людях и книгах» 1965 г. защищал удачно и умно различные аспекты любви к книге, в «Русских книголюбах» 1967 г. — самое выражение «книголюб». Добавить к его очень тонким и верным замечаниям здесь почти нечего, а вместе с тем следует. Публикуемая «История советского библиофильства» П. Н. Беркова осталась не совсем завершенной. В предисловии к ней преждевременно ушедший от нас автор говорит о примечательных накопленных им уже материалах к «Словарю советских библиофилов», книголюбов, книгособирателей последних десятилетий. Автор этого «вступления» в переписке и в личном общении с П. Н. Берковым не все успел и сумел сообщить жившему в Ленинграде автору «Истории советского библиофильства» по истории московских книжных дел 1920-х годов. И сказать в этом вступлении желательно нечто, представляющееся существенным, по общим вопросам темы, которой посвящены три последние книги П. Н. Беркова, «О людях и книгах», «Русские книголюбы» и публикуемая «История советского библиофильства», посмертная.

Друг книги! Это самое емкое, самое простое и широкое, самое понятное и человечное и самое вместе с тем неотчетливое выражение всей темы или области, в которой работают библиотекари и читатели, библиографы и статистики, книгопродавцы и покупатели книг, собиратели и посетители выставок книжной графики, издатели и художники… И фантасты, как Рэй Бредбери, описывающий жуткий мир торжествующей капиталистической псевдоцивилизации, в котором все книги уничтожаются. И деятели электронной микроинформации, стремящиеся заменить книгу перфорационной лентой или микрофильмом, не являются ли такими же врагами книги, как грибоедовский персонаж, желавший «собрать все книги бы да сжечь». Особость Друга книги — это его приверженность к книге — как к слову. Сообщение, информация, общение, речь, обучение, сведения, знания — все это смысл, содержание «книги», которая «огромная сила» (слова В. И. Ленина, сказанные им А. В. Луначарскому в первую ночь Октября). И это — главное. Здесь основным является чтение, освоение книги. «Читать» можно и статистические таблицы, где наборного текста меньше, чем цифр, и фотоальбом. Друг книги — тот, кто распространяет, ценит, так или иначе участвует и сотрудничает в общем деле неисчерпаемых возможностей книжного делания. Он — просветитель. Он будет бороться во имя этого с употреблениями во зло печатного станка, во имя информации — с дезинформацией. Друг книги — прежде всего и в самой своей сути — общественный человек. Деятель. «Собственником», собирателем, он быть не обязан. Быть может, исключительным примером друга книги является скромный и бескорыстный библиотекарь (история русской культуры помнит таких), который именно потому, что он друг книги, становится незаменимым другом читателя

А библиофил? Тот, кому острые, чуть насмешливые слова посвятил Анатоль Франс, умело характеризованный П. Н. Берковым в одной из его опубликованных уже «книжных книг»? И В. И. Ленина, и А. М. Горького мы предпочитаем называть друзьями книг в том широком смысле, какой мы постарались придать выше этому понятию. В более специальном и сознательном смысле друг книги становится неизбежно книголюбом. Это — требовательный не только друг, но и критик книги. В. И. Ленин дает тому замечательный пример. Он оставил нам не только золотые слова: книга — огромная сила, которые надо было бы начертать над входом в каждую библиотеку. Ленин писал же М. Елизарову и сестре своей: «Типографская аккуратность и изящество очень важны». В. И. Ленин объявил же выговор своему ближайшему соратнику В. Воровскому за

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату