Да приидут они В Вифлеем.

Они знают, что это гиблое, зловещее место, может быть, последний их приют. Ибо они попали в ад пострашнее ада Данте — в преисподнюю напалма, бомб и внезапной смерти.

Эта тропическая страна с качающимися пальмами и белыми песчаными пляжами, которые целует Южно-Китайское море, совсем не похожа на тропический рай.

Солдаты юны, почти подростки. Они ещё недостаточно взрослые, чтобы голосовать, их арестуют за выпивку в любом баре, в некоторых штатах им даже не разрешат водить автомобиль; они слишком молоды, чтобы открыть собственный счёт в банке, и их не пустят в кино «только для взрослых».

Но уже бессчётное количество раз они бывали под огнём — и убивали. Они рыдали, когда гибли друзья, и лежали ночи напролёт, не сомкнув глаз и боясь уснуть, чтобы не видеть снов. Всего лишь мальчишки, молоко на губах не обсохло, но здесь они стали настоящими мужчинами.

Их швырнули во взрослую жизнь, за десятки лет от фантазий и сладких снов, в которых они представляли себя Джонни Уэйном и в которых с лёгкостью расправлялись с коммунистами во имя Господне; и сны эти грезились им совсем недавно.

Их юношеские представления о войне разбились. Драка больше не привлекает. Они получили меньше, чем славный опыт, но больше, чем лёгкое приключение. Они бы отдали месячное жалование за нормальный сон и десять лет жизни за ночь дома.

Молодые мозги опалены огнём боевых операций. Им насильно преподали старые уроки: о страхе и дружбе, храбрости и трусости, боли и страдании, жестокости и милосердии. Заставили столкнуться лицом к лицу со смертью в том возрасте, когда все считают себя бессмертными.

Арифметика жизни в пехотной роте сродни игре в фальшивые кости, особенно для тех, кто засыпает на ходу в головном дозоре. Она реальней и страшней, чем ангелы ада на параде в День труда.

Жизнь подобна разбитым песочным часам, из которых неудержимо утекает песок. У 18-летних пацанов глаза 80-летних стариков, и каждый день они воюют со временем, которое подчас труднее убить, чем врага.

Каждое утро они вступают в новый день, радуясь, что ещё живы, и не знают, проклятье это или благословение.

Тот, кто вернулся на родину, говорит, что Вьетнам — это война слов, а не воинов, дипломатов, а не пехтуры.

Солдаты не понимают эту войну. Они уверены только в том, что застряли здесь на год, чтобы убивать азиатов. Застряли на время. А убивать столько, сколько удастся, чтобы выжить самим.

Скоро их выдернут из джунглей и перебросят на короткий отдых в Бьен Хоа, что в двадцати милях к северу от Сайгона. Это время — Рождественское перемирие, день без убийств, совместный подарок от Дяди Сэма и Дядюшки Хо.

Они преклоняют колени вдоль рисового поля, нервно ощупывая спусковые крючки своих М-16 и поправляя на плечах 50-фунтовые ранцы.

Бойцы мечтают о доме, теряются в собственных мыслях. Они устали от охоты на вечно ускользающего Мистера Чарльза.

Многие не могут припомнить мирную жизнь, хотя она была меньше года назад. Кажется, они всегда были солдатами, всегда воевали.

Они не могут вспомнить, когда в последний раз спокойно спали. Это было давным-давно — десятки рейдов в джунгли, сотни перестрелок и тысячи мёртвых назад. Память меркнет. Должно быть, это было в другой жизни…

Рождественский мораторий на ведение войны — передышка, чтобы отпраздновать день рождения Князя Мира, но мало кто верит, что он будет соблюдаться. Ребята говорят, что врагом управляет Князь Тьмы.

ТВОП-ТВОП-ТВОП…

Над укутанными саваном тумана джунглями во временном районе высадки десанта скользит рой вертушек «Хьюи» и приземляется на посадочную площадку, отмеченную зелёными дымами. Солдаты забираются на борт.

В передовом базовом лагере освобождается посадочная полоса, и вертолёты подобно огромным механическим москитам один за другим падают с неба на аэродром 173-ей воздушно-десантной бригады.

Выстраивается длинная грязная очередь за едой. Солдаты никогда не расстаются с винтовками. Они переминаются с ноги на ногу, чтобы съесть порцию индейки и кусок тыквенного пирога. Потом — бриться, чистить винтовки, писать письма домой и перечитывать письма из дома.

Рождество в боевой зоне не похоже на Рождество где-либо ещё.

Никто не развешивает заботливо у очага чулочки с подарками. Здесь вместо них — мины-ловушки, пули и бомбы.

Никто не поёт кароли. Слышны только звуки 105-мм гаубиц, ухающих по дальним целям, похожий на летнюю грозу грохот орудий на холмах да треск редких снайперских выстрелов, вздымающих облачка пыли у больших палаток защитного оливково-коричневого цвета.

Снега нет, вместо него — тропическая жара, муссонные дожди и малярия.

Ни церквей, ни свечей. Если где-нибудь соберутся люди во имя Его, то слепая разрушительная сила одной мины сможет разметать весь приход.

Но для верующих будет небольшой религиозный праздник, потому что армия считает, что солдатам необходима вера.

На этих вечерних молитвах и благочестивые, и скептики, и просто напуганные обратят свои взоры к священнику, каждый со своей верой, каждый по-своему.

Будут просить мужества и защиты. Будут просить о завтрашнем дне. О самой жизни.

Будут молить, чтобы Бог — если есть Бог мира и любви — заступился за них в этой войне. Чтобы Он сражался рядом с ними, чтобы дал силу и удачу им, а не врагу.

Они будут умолять Господа встать на их сторону, хотя знают, что это нечестная война.

И в руках будут сжимать распятия, чётки, семейные библии, медали Святого Кристофера или монетки-амулеты, с которыми их отцы прошли Вторую мировую войну, и будут надеяться, что им приведётся дожить до следующего Рождества.

Солдат обращается к священнику, к самому Господу тем быстрее, чем меньше у него возможности повлиять на враждебное окружение, в котором он оказался. Здесь большинство джи-ай молятся «какого чёрта!», потому что вера хоть во что-то, пусть даже такая извращённая, всё-таки лучше, чем ничего.

Солдаты ужасно суеверны — а кто их осудит? Тот, кто носит распятие на шее, обязательно налепит скотчем туз пик на каску. И как же трудно порой отличить верующих от просто суеверных, ибо в поисках поддержки каждый хватается за любую мелочь.

Но поможет ли Он? На чьей стороне Бог в этой войне?

— Если Бог за нас, кто может быть против нас? — спрашивает один.

— Косоглазые, тупица, — отвечает другой.

Незатейливо, наверное. Бойцы надеются, что Он на их стороне. Определённо и без сомнения на их стороне.

Поэтому они пишут «Ты и я, Боже, правда?» на чехлах касок и «Не переживай, крошка, Бог что- нибудь придумает» на защитных куртках.

В такой дали религия у всех одинакова — глубоко в душе, и никого не интересует, во что ты веришь или, скажем, что делаешь.

Вера во что-то большее, чем ты сам, во что-то невидимое — одна из величайших потребностей на войне, когда ты бессилен справиться с ситуацией, в которую попал. И нужно прилепиться к чему-нибудь, что даёт твоей такой короткой жизни хоть какой-то смысл.

Солдаты снимают вещи с убитых вьетконговцев не только на сувениры, но и чтобы взять часть их силы. В стальных касках они носят всякую дребедень: локоны волос, розовые трусики подружек,

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×