Загрузка...

Молодой человек остановился у лавки старьёвщика и равнодушно оглядел вещи, разложенные на витрине. Звали молодого человека Пеэп Лыо. Он лишь недавно нанялся сюда в приказчики и, приходя по утрам на работу за несколько минут до открытия лавки, обычно ожидал на улице, пока хозяин — Якоб Мезилане — откроет двери. Ему не хотелось заходить во двор и пробираться в лавку с чёрного хода. Отношения между стариком владельцем и новым приказчиком были довольно натянутыми.

Сегодня утром Лыо, заложив руки за спину, успел уже несколько раз пройтись взад и вперёд по улице. Наконец за дверью, которая вела в лавку, послышался шум, изнутри сняли тяжкий засов. Щёлкнули задвижки, и в скважине заскрежетал ключ. Обитые жестью, окрашенные в зелёный цвет двери открылись, и на ступеньках показалась тучная фигура хозяина. Он вышел в жилетке, надетой поверх рубахи. Рукава старьёвщик закатал. Руки у него были толстые и сильные — под стать атлету. Первым поздоровался Пеэп Лыо.

— Доброе утро!

— Здорово!

Приказчик прошёл в комнату, служившую складом, надел синий рабочий халат и вернулся к прилавку. Отыскав старый медный самовар, он принялся чинить и чистить его.

Мезилане сидел у кассы, утирая носовым платком потный затылок и плешь, отороченную редкими остатками волос. Оба долго молчали, причём хозяин искоса поглядывал на молодого человека. Нельзя сказать, чтобы старик был доволен новым приказчиком. По мнению Якоба Мезилане, такому парню, как Лыо, не место в лавке старьёвщика. Уж очень вежлив и обходителен. К тому же Лыо не умел бойко торговаться и болтать с клиентами. Для этого язык у него был плохо подвешен.

Только два месяца работал молодой человек у старьёвщика, а тот уже подумывал: как бы сменить продавца? Вскоре Мезилане обнаглел до того, что два—три раза после закрытия лавки как бы невзначай запускал руку в карманы Лыо, желая убедиться, нет ли там чего-нибудь ворованного. Увы, ничего подозрительного в карманах не было. И сегодня, сидя у кассы, Мезилане опять рассуждал про себя: не прогнать ли своего помощника?

— Где это тебя по шее полоснули, шрам откуда? — вдруг спросил он тоном завзятого сыщика. Поверх очков исподлобья глядели на Лыо колючие глаза. Голос у Мезилане был с хрипотцой, как у больного хроническим кашлем или насморком.

— На войне ранили, в бою, — ответил Пеэп Лыо, продолжая натирать самовар.

Мезилане даже привстал от удивления.

— На войне? Прямо-таки в бою?

— И даже не в одном — Лью поднял рукав и показал след от пули, белевший возле самого локтя.

— Если рубашку задрать, то у всякого найдёшь отметину, — недовольно пробормотал старик, словно завидуя приказчику. У него самого никаких шрамов не было.

Лыо поплевал на тряпку и снова взялся за самовар.

— Бахвалишься, парень. Нос задираешь! — немного погодя разворчался Мезилане. — Меру знать надо, для всего есть своя мера!

Повелось так, что в беседах хозяина с приказчиком первый говорил второму «ты», а Лыо обращался к Мезилане на «вы». И снова старик испытующе вглядывался в бледное лицо худощавого и светловолосого приказчика и думал: «Ишь ты, а ведь он наверняка что-то скрывает. Вот и пальцы у него чересчур длинные. Подозрительно! Ежели где-нибудь пахнет хорошей добычей, так эти пальчики здорово небось орудуют, быстро, ловко».

Несколько раз Мезилане говорил себе, что нужно потребовать у приказчика паспорт и получше посмотреть: всё ли там в порядке? А вдруг Лыо сидел в тюрьме или, чего доброго, сбежал оттуда?

И молодому человеку была не по душе работа у старьёвщика. Подумаешь, какое счастье — торчать здесь день-деньской. Неинтересно, да и платят гроши. Порою, когда Мезилане, сунув под мышку свой затасканный портфель, уходил по делам, приказчик оставался один, разглядывал лавку и находил её ещё более отвратительной. Две комнаты, где было собрано разное барахло, пропитались запахом старья и как будто завшивели. Под низким потолком, над самой головой, висели старые лампы, гитары, мандолины, вёдра, подержанные костюмы, платья, пальто, связки верёвок и цепей — всё, что можно было понавешать на гвозди. На полу громоздилась всяческая рухлядь — шкафы, столы, кресла, а на них лежали ковры, книги, картины, посуда и безделушки. Чтобы хоть немного скрасить всю неприглядность этой свалки старья, Лыо иногда заводил граммофон, но сиплые голоса старых, заигранных пластинок лишь усиливали тоску, царившую в лавке. Лыо чувствовал себя несчастным человеком, оторванным от жизни и заброшенным на какой-то необитаемый остров.

Мезилане, конечно, по-иному относился и к самой лавке, и к товарам.

— У старья есть свои немалые достоинства, молодой человек, — пускался он подчас в рассуждения. — Даже на простых опилках, на трухе и то можно загрести тысячи. Надо только царя иметь в голове А царь сидит не у всякого.

Однажды в лавку зашёл оборванный и нечёсаный мужчина. Из кармана он вынул электрическую лампочку.

— Горит?

— Ещё как!

— Где свистнул?

— Чего… свистнул? Моя лампочка!

— Сколько просишь?

— Пустяки. Платил крону, отдам за пятьдесят.

— Скажи — за пять!

Однако на прилавок Мезилане кинул десятицентовую монету. Незнакомец поворчал, но монету взял и сунул себе в карман. Как-никак — заработок. На этой нехитрой сделке нажились оба: один — поменьше, другой — побольше.

— Итак, молодой человек, ныне ты сам увидел, что и у старья имеются свои плюсы. Какое мне дело до того, что этот жулик спёр лампочку. Придёт пора, заведёшь сам лавочку — так же вот поступай.

— Благодарю, — буркнул Лыо.

Сама бедность и нищета стекались сюда — в лавку старьёвщика. Большая часть вещей попадала сюда из-за того, что их владельцы крайне нуждались в деньгах. Покупателями были такие же бедняки, не имевшие средств приобрести новую вещь. И покупатели, и продавцы дорожили каждым центом. Сюда заходила нередко и обнищавшая знать, покинувшая разорённые поместья, и разный опустившийся люд, с красными глазами навыкат.

За последнее время в лавку зачастила некая госпожа Киви. Она не так давно овдовела и сейчас носила траур. Муж пе оставил ей ни недвижимости, ни наличных денег, пи права на пенсию. Умер он скоропостижно, нужда и заботы немедля прокрались во вдовью квартиру. Комнатная утварь, кое-какие изящные вещицы и украшения составляли всё имущество вдовы. Однако среди этого добра было довольно много ценных изделий, ибо муж её служил моряком, бывал в дальних рейсах, привозил из-за границы то одно, то другое. Ныне всем этим ценностям суждено было уплыть в чужие руки. Лейли Киви — беспомощная, болезненная женщина — плохо разбиралась в жизни и не имела никакой профессии. При содействии старьёвщике вдова уже успела спустить кое-что из вещиц подороже, но немалая доля их ожидала ещё своего часа. Вдова ходила к Мезилане почти каждый день. Нетерпеливая и нервная, она страшилась будущего и часто рассказывала про покойного супруга. Ей причиняло острую боль сознание, что мужа убили в портовой таверне во время пьяной драки.

— Он сам не пил и тем более не дрался, — убеждала женщина. — Он встал на защиту друга и погиб за него…

Мезилане, сидя у себя за кассой, словно крыса в подполье, не вмешивался в разговор. Старик не единожды слышал эту историю и не очень-то верил в неё. Отношение старьёвщика к вдове определялось чисто коммерческим интересом. Продав мебель вдовы, Мезилане выручит порядочные деньги, да ещё получит солидный куш за посредничество. А почему? Да потому, что штурман Киви скончался в марсельском приморском кабаке от удара, нанесённого по пьянке, а ему, старьёвщику, известен покупатель, который заплатит за мебельный гарнитур полторы тысячи крон. Вдове же можно предложить не больше семисот.

Вечером, незадолго до закрытия лавки, Мезилане куда-то ушёл и вернулся нетрезвый. Он сказал приказчику:

— Чего-то я животом занедужил. Зашёл в бар, теперь полегчало.

Вино развязало ему язык. Казалось, старик стал общительней и проще.

— Камору на замок и… пошли! Поглядим нынче на ночной город, малость глотку промочим. По-моему, мы, брат, чересчур косимся друг на друга, ни дать ни взять — лесное зверьё! Почему бы тебе не стать моим… ну вроде как братом. Небось родители твои не отважились завести тебе братца. Скромничали, видно, деньгу сберегали. Мне человек такой до зарезу нужен, чтобы я доверять ему мог во всём,чтобы он язык за зубами держал! И чтобы не ко всякому слову прислушивался.

Старьёвщик повёл Пеэпа Лыо в соседний бар.

— Как тебе нравится госпожа Киви? — допытывался он. — Хороша, не правда ли. Возьмём-ка такси и махнём к ней. Посмотрим, как эта бабёнка без траура выглядит. Вырядилась тоже, глаз не поднимет. А с какой стати? Из-за мужа-распутника, Тьфу! Мы ей скажем: снимай-ка свои чёрные тряпки да глянь-ка нам, мужикам, в лицо!

— Нет, меня туда не тянет, — ответил Лыо.

— С чего бы? Ну не туда, так в другое место. В общем — покатим дальше.

Мезилане подозвал такси, и они проехали на какую-то глухую улицу. У большого деревянного дома, смахивающего на казарму, остановились. При слабом свете, горевшем в сенях, трудно было разобрать написанные на доске фамилии жильцов.

— Вот! Квартира девятая, этаж третий! — воскликнул Мезилане.

— Но ведь там живёт Лейли Киви, — испугался Лыо.

— Именно! Она самая, — подтрунивал старьёвщик. — Смелее, парень. Сейчас нагрянем. Нечего ей своего забулдыгу оплакивать. А то бродит, как мокрая кошка, траур напялила.

— Нет, господин Мезилане, я туда не пойду.

— С какой стати я для тебя господин Мезилане? Не тебе ли я твержу — меня зовут Якоб, а не господин Мезилане. Якоб — заруби себе

Вы читаете За чужую вину
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату