Загрузка...

Реймонд Карвер

И третья вещь, которая доконала моего отца

Я расскажу вам, что доконало моего отца. Треть­им был Пень, в смысле, что он умер. Первым номером шел Перл-Харбор. А вторым — пере­езд на ферму деда, возле Веначи. Вот там-то отец и завершил свой жизненный путь, если, конечно, не принимать в расчет, что вероятнее всего завершил­ся он еще раньше.

В смерти Пня отец винил жену Пня. Потом он ви­нил рыбу. И, в конце концов, стал винить самого се­ бя — потому что именно он и показал Пню объявле­ние на задней странице «Поля и ручья», где речь шла о доставке живого черного окуня в любую точку Соединенных Штатов.

Вести себя странно Пень начал после того, как об­завелся рыбой. Рыба целиком и полностью измени­ла его индивидуальность. Так говорил отец.

Я до сих пор понятия не имею, как по-настоящему звали Пня. Может, кто когда и слышал его имя, я — нет. Сколько помню, его всегда звали Пнем, да и сей­час он для меня просто Пень. Он был маленький та­ кой, морщинистый и лысый человечек, хотя руки и ноги у этого коротышки были сильными на удивле­ние. Когда он улыбался, что случалось не часто, то гу­бы у него разъезжались, открывая коричневые лома­ные зубы. И вид у него делался очень себе на уме. Когда ты с ним говорил, его водянистые глазки не­отрывно следили за твоим ртом, — а если не гово­рил, отыскивали на твоем теле что-нибудь примеча­тельное и вцеплялись в эту точку.

Не уверен, что он и в самом деле был глухим. По крайней мере, не настолько, насколько хотел тако­ вым казаться. Но вот чего он не умел, так это гово­рить. Это уж точно.

Глухой — не глухой, но еще с двадцатых годов Пень трудился на лесопилке разнорабочим. В «Каскейд-Ламбер-Компани», в Якиме, штат Вашингтон. В те годы, когда я его знал, Пень работал уборщиком. И за все эти годы я ни разу не видел на нем какой-то другой одежды. В смысле, кроме фетровой шляпы, рубашки цвета хаки и джинсовой куртки поверх ра­бочего комбинезона. С рулонами туалетной бумаги в верхних карманах, поскольку прибирать в туалетах и следить за тем, чтобы там всего хватало, тоже по­лагалось ему. И по вечерам ему приходилось пригля­дывать, чтобы рабочие после смены не утащили ру­лон-другой в коробках из-под ланча.

Пень всегда носил с собой фонарик, хотя работал в день. А еще он носил с собой гаечные ключи, пас­сатижи, отвертки, изоленту, то есть все, что обычно имеют при себе слесари-наладчики. Вот из-за этого над ним все и издевались, за то, что он постоянно с собой все таскает. Карл Лоуи, Тед Слейд, Джонни Уэйт — самые были шутники, из тех, кто издевался над Пнем. Только Пень на все это не обращал внима­ния. Я думаю, просто привык.

Отец над Пнем никогда не издевался. Насколько мне известно. Отец был крупный мужчина, стри­ женный ежиком, с двойным подбородком, мощны­ми плечами и нормальным таким пузом. Пень все время на это пузо пялился. Приходил в опиловоч-ную, где работал отец, садился на табурет и пялился на отцово пузо, пока тот управлялся с большими по­лировальными кругами на пилораме.

Дом у Пня был не хуже, чем у прочих.

Это была крытая толем постройка у реки, в пяти или шести милях от города. Еще полумилей дальше, за выгоном, был заброшенный гравийный карьер, который власти штата вырыли, когда решили замос­тить окрестные дороги. Там были три довольно большие ямы, и со временем они заполнились во­дой. А потом понемногу эти три пруда слились и по­лучился один.

Очень глубокий. И вода как будто черная.

У Пня, кроме дома, была еще и жена. Она была на­много моложе и вроде как гуляла с мексиканцами. Отец говорил, что такое говорят те, кто сует нос в чужие дела, вроде Лоуи, Уэйта и Слейда.

Она была невысокая, плотно сбитая, с маленьки­ми блестящими глазами. Когда я в первый раз ее уви­дел, мне запомнились именно глаза. Мы тогда были вдвоем с Питом Дженсеном, катались на велосипе­дах и остановились возле их дома, чтобы попросить воды.

Когда она открыла дверь, я сказал, что я сын Дэла Фрейзера. И еще:

— Который работает... — и только тут до меня до­шло. — Ну, с вашим мужем. А мы тут ехали мимо, ну и подумали, что у вас можно водички попить.

— Погодите-ка, — сказала она.

Она вернулась, держа в каждой руке по маленько­му жестяному стаканчику. Мне его хватило ровно на один глоток.

Но больше она не предложила. Просто стояла, смотрела и не говорила ни слова. Когда мы собра­лись уезжать, она подошла к самому краю крыльца.

— Вот была бы у вас, мальчики, машина, я бы тоже с вами покаталась.

Она улыбнулась. Зубы у нее были очень крупные.

— Поехали, — позвал Пит, и мы укатили прочь.

В нашей части штата мест, где можно половить окуня, было не так уж и много. Ловилась, в основ­ ном, радужная форель, иногда голец, в высокогор­ных реках попадалась мальма, а в Синем озере и в озере Римрок — серебрянка. Пожалуй, все, если не считать того, что в некоторые реки поздней осенью заходили красногорлый лосось и стальноголовый. Правда, если ты рыбак, и так было чем заняться. Окуня вообще никто не ловил. Большинство моих знакомых видели его разве что на картинках. А вот отец мой на него насмотрелся, потому что рос он в Арканзасе и в Джорджии, и у него на этих окуней, которые у Пня, были большие планы, потому что от­ношения у них с Пнем были приятельские.

В тот день, когда привезли рыбу, я отправился по­плавать в городской бассейн. Я помню, как вернулся домой, а потом снова пришлось выходить, потому что отец пообещал помочь Пню разгрузить- погру­зить эти три бака, доставленные «Парсел-пост» из Луизианы, из Батон-руж.

Поехали мы на Пневом пикапе, отец, Пень и я.

Оказалось, там не баки, а настоящие бочки, три штуки, каждая в отдельной сосновой клети. Они сто­ яли в тени у стены товарной станции, и поднять та­кую клеть и поставить ее в кузов отец и Пень могли только вдвоем.

По городу Пень вел машину очень осторожно, и потом, всю дорогу до дома, тоже очень осторожно. Через двор он проехал не останавливаясь. И затор­мозил только у самого пруда, в футе от кромки воды. К тому времени уже почти совсем стемнело, он оста­вил фары включенными, достал из-под сиденья мо­лоток и долото, а потом они вдвоем подтащили кле­ти поближе к воде и бросились открывать первую.

Внутри бочка была обернута мешковиной, а в крышке были маленькие, размером с пятицентовую монету, дырочки. Они сняли крышку, и Пень посве­тил фонариком внутрь.

Мне показалось, что этих окуневых мальков там плавает целый миллион. Это что-то потрясающее. Они там буквально кишмя кишели, как будто к нам на поезде прибыл маленький такой океан.

Пень подволок бочку к воде и вылил. Потом взял фонарик и посветил в воду. Но там уже ничего не бы­ло видно. Только лягушки надрывались, они каждый день надрываются, как стемнеет.

— Давай, я остальные вскрою, — сказал отец и протя­нул руку, чтобы взять у Пня из накладного кармана мо­лоток. Но Пень сделал шаг назад и замотал головой.

Две оставшиеся клети он вскрыл сам, сбивая себе пальцы и оставляя на планках темные пятна крови.

С той самой ночи Пень переменился. Он больше никого не подпускал к своему участку. Вокруг выгона он выстроил изгородь, а потом огородил и пруд — забором из колючей проволоки, и пропустил по ней ток. Говорят, на этот забор ушли все его сбережения.

Отец, понятное дело, после такого с Пнем знать­ся перестал. Ведь Пень, фактически, дал ему от во­ рот поворот. Причем речь-то шла даже не о рыбал­ке, потому что окунь был — один сплошной малек. Но даже просто посмотреть на них Пень его не пус­кал.

И вот два года спустя, когда отец работал как-то в вечернюю смену, я занес ему ужин и бутылку чая

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату