Загрузка...

А. Богословский

Спасение

Эта зима прошла для меня ужасно. Все она длилась и длилась, и казалось, не будет ей конца. И когда наступил март, метели все бесились в городе, холода стояли январские, и никакой надежды на живительные солнечные лучи, еще не было. Городовые стояли с красными носами и смешно хлопали себя руками по бокам. Большие витрины на Кузнецком были все в разводах изморози, а седоки в санях набрасывали на себя меховые полости.

Жизнь моя была трудна и безнадежна. За зиму я сменил несколько квартир, и все это были нищие и темные углы, населенные нищими же людьми. Рукописи мои, стихи, поэмы, романы, рассказы в журналы не принимали, и вскоре одно мое появление, вечно голодного, замерзшего, в драном, холодном пальтишке стало вызывать презрительные гримасы. Горькое отчаяние охватывало меня, когда я сидел при свете одинокой свечи над своими рукописями, глядя на плавающие по стенам тени, и грел озябшие руки под мышками. Последние гроши из оставленного мне покойной матерью скудного состояния испарялись. Впереди ждала полная черноты пропасть, падение.

В марте снимал я комнату в грязных меблирашках у мадам Дрызиной, недалеко от Тверской, в узком и кривом переулке. Часами бродил я по вечерним заснеженным улицам со своими невеселыми думами. Даже надежда на весну, на тепло и та оставила меня. В те дни близок я был к умопомешательству или к самоубийству, но даже на этот шаг духовных сил моих недоставало. Ноги мои так стыли, что я буквально не слышал свои пальцы, руки окоченевали, лицо дубело, и лишь тогда я заходил в какой-либо трактир погреться. Просто так сидеть было неловко и я заказывал себе чаю и ситного, и половой приносил их мне с выражением все того же презрения на сытой, лоснящейся морде.

Более всего приглянулся мне трактир Рублева — был он теплым, более чистым, нежели другие, и дешевым. Там можно было съесть приличную солянку и выпить немного водки, что и составляло мою пищу на весь почти день. Водки, правда, я несколько боялся, ибо страшился привыкнуть к ней, спиться, сойти с круга, как сошли на моих глазах многие достойные русские люди, не сумевшие справиться с нищетой, несправедливостью и тяготами этой печальной жизни. Пьяниц же подстерегал конец страшный и полуживотный — они замерзали насмерть на морозе, в снегу, бывали убиты в пьяной драке, либо помирали на полатях ночлежного дома в белой горячке.

В Рублевском же трактире пьяниц было немного. Сидели тут люди большей частью хотя и бедные, но достойные, разговоры шли негромкие, половые были вежливы и не орала безобразная музыкальная машина. Тут можно было посидеть, помечтать, а то спросить газеты и даже шахматы. В шахматы меня научил играть еще давно мой покойный батюшка в нашем имении, и игрывал я в них недурно. Главным образом с каким-то серым чиновником, Василием Лукичом, который частенько заглядывал в трактир. И когда я пригревался после еды и задумчиво склонялся над шахматною доскою, то даже казалось мне порой, что нет вокруг этой дикой, нищей жизни, а словно я вновь маленький и в нашем курском имении играю в шахматы с батюшкой. Светит керосиновая лампа, от стен и мебели идет покой, и пусть там за окнами злится вьюга, а мы поиграем и пойдем пить чай с вареньем… И так мне не хотелось тогда возвращаться по морозу в холодную клопиную свою комнату и вновь смотреть на несчастные мои рукописи при неверном свете грошовой свечи.

Этими днями стал я примечать одного странного человека, который почти каждый вечер стал появляться в трактире Рублева. Выглядел он странно потому, что одет был несуразно: в рваный, старый армячишко, непонятные, холодные штиблеты, узенькие брючки, а лицо у него, напротив, было интеллигентным и возвышенным. Правильные черты, высокий лоб, голубые глубокие глаза и длинные, как у художника, волосы. Был он безбородым, безусым, и думал я, что он какой-нибудь спившийся актер, родившийся в приличном семействе и получивший некогда образование, но находился он, видно, в крайне плачевном состоянии. Никогда он ничего не заказывал, кроме чаю с булкой, и платил какими-то грязными копейками, словно днем стоял на паперти. Лицо его всегда казалось встревоженным, нервическим, он подолгу глядел в одну точку и что-то бормотал, а однажды взял газету, полистал ее, потом отшвырнул от себя, схватился руками за голову, и я услышал, как у него вырвалось с тихим стоном: «Боже мой! Начало века!..»

— Что же вы? — вернул меня к прерванной партии чиновник Василий Лукич. — Думайте-с…

На следующий день странный молодой человек подошел к нам, когда мы разыгрывали очередную партию, жалко как-то улыбнулся и сказал:

— Извините, пожалуйста, я не помешаю вам, если посмотрю, как вы играете?

Василий Лукич надулся и промолчал, а я улыбнулся ему в ответ и указал на свободный стул:

— Извольте, вы нам не помешаете.

Он уселся рядом и со вниманием стал следить за игрой. От рваного его армяка довольно противно пахло, и длинные его волосы, казалось, свалялись от грязи в сосульки. Весь он был какой-то уж очень неухоженный. Видимо, судьба опустила его на: самое дно жизни.

— Так нельзя ходить! — воскликнул он вдруг после очередного хода Василия Лукича. — У вас на эф6 полетит ладья.

— Потрудитесь помолчать, — сказал мой чиновник в раздражении. — Я не спрашивал вашего совета.

— Извините, — быстро проговорил молодой человек, покраснел и потупился. Мне стало его жалко, как жалко мне было всех людей опустившихся, униженных, раздавленных бедностью, а этот человек еще и интриговал меня.

— Вы любите шахматы? — спросил я его с улыбкою.

— Люблю? — переспросил он и прищурился. — Да нет, не очень… Так просто, хоть какое-то развлечение…

— Развлечение, — угрюмо пробормотал Василий Лукич. — Вам бы, милостивый государь, каким бы делом заняться, а не развлечениями-с.

— Дело?.. — странно повторил тот и как-то прозрачно глянул на старика-чиновника голубым своим взором. — Я бы рад заняться делом, только какое, к черту, тут у вас может быть дело!..

— Вы из провинции? — спросил я его, чтобы вызвать на беседу.

— Нет, я москвич, — ответил он и усмехнулся. — А что, так непохож?

— Да нет, отчего же…

— Вид у меня, конечно… — сказал он. — Прямо скажем, не Онасис.

— Кто? — переспросил я из вежливости.

— Онасис, — сказал он и тихо рассмеялся. — Да вы не знаете. И, что самое интересное, никогда не узнаете. Он, наверно, еще и не родился. — И опять тихо засмеялся.

Я посмотрел на него с жалостью. Видимо, невзгоды повлияли на его психику и он заговаривался.

Но чиновник Василий Лукич почему-то страшно осерчал. Он повернул к незнакомцу лицо, одарил его презрительным взглядом и надменно выговорил толстыми губами:

— Потрудитесь замолчать, милостивый государь! Потрудитесь не встревать в игру-с! — Потом он оборотился ко мне. — Извините, господин студент, но продолжать сегодня у меня нету желания-с. До следующего, более удачливого раза! — Он неуклюже поднялся, отвесил мне неуклюжий поклон и удалился.

Молодой человек скривил губы в усмешке.

— Надутый дурак, — молвил он небрежно. — Господи, сколько же на свете было дураков. А мне всегда казалось, что раньше их было меньше. — Он перемешал на доске фигуры. — Давайте сыграем… господин студент?

Он выиграл у меня партию моментально, с блеском. Я крайне удивился и ошарашенно посмотрел на моего партнера.

— Вы… шахматист? — спросил я глуповато.

— Нет, — покривился он. — Даже не любитель. Наивысшее достижение второе место на первенстве школы… — Он пристально посмотрел на меня. Послушайте, как, вас зовут?

Вы читаете Спасение
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату