• 1
  • 2
Загрузка...

Уличная революция

Однажды утром, летом 1894 года, я был разбужен датским писателем Свеном Ланге, который, войдя в мою комнату на улице Вожирар в Париже, сказал, что в городе только-что разразилась революция.

— Революция?

— Студенты взяли теперь дело в свои руки и делают революцию на улицах.

Я был сонный и, рассердившись, сказал:

— Возьмите пожарную трубу и смойте их долой с улиц.

Но на это рассердился Свен Ланге, потому что он принадлежал к студенческой партии, и, надувшись, ушёл.

«Дело», которое студенты взяли в свои руки, было следующее.

Союз или общество «Четырёх изящных искусств» устраивало бал в увеселительном заведении «Красная Мельница». Четыре дамы, которые должны были олицетворять на этом балу четыре изящные искусства, выступили совсем нагие, имея только шёлковую ленту вокруг стана. Полиция в Париже терпелива и приучена ко всему, но тут она вступилась, бал был прекращён, и заведение закрыто.

Против этого восстали художники. Студенты всего Латинского квартала взяли сторону художников и точно также восстали.

Спустя несколько дней шёл вниз бульваром Сен-Мишель полицейский патруль. Перед одним из многочисленных ресторанов сидит несколько студентов, которые посылают насмешки проходящему патрулю. Полиция в Париже терпелива и приучена ко всему, но теперь полицейский сердится, берёт тяжёлую пепельницу с одного стола, что стоят в ряд на бульваре, и затем пускает её в зачинщика. Целился, однако, он невозможно: пепельница через окно летит внутрь ресторана и попадает в голову совершенно неповинного студента, так что несчастная жертва падает на месте.

Таким образом, студенты взяли «дело» в свои руки…

Когда Свен Ланге ушёл, я встал и вышел. Большое безпокойство на улицах, многолюдная толпа, конная и пешая полиция. Я, проталкиваясь, дошёл до своего ресторана, позавтракал, закурил папиросу и хотел идти домой. Когда я вышел из ресторана, волнение стало ещё больше, толпа ещё многолюднее; для поддержания порядка была уже пущена в ход национальная гвардия, пешая и конная.

Как только она показалась на бульваре Сен-Жермен, толпа встретила её криками и камнями. Лошади дыбились, фыркали, бросались; толпа ломала асфальт на улицах и употребляла его вместо камней.

Какой-то человек спросил меня, негодуя, своевременно ли теперь, по моему мнению, курить папиросу. Я вовсе не подозревал, что это так серьёзно; мало понимая, или, вернее, совсем не понимая по-французски, я в этом самом имел некоторое оправдание. Но человек кричал с отчаянными жестами:

— Революция! Революция!

Тогда я бросил папиросу.

Теперь уж восставшими были не одни только студенты и художники; чернь Парижа стекалась в десятках тысяч, нищие, бродяги, все подонки. Они шли со всех концов города, выныривали из переулков и смешивались с толпой. У многих порядочных людей пропали часы.

Я шёл по течению. Перекрёсток двух бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен был главным сборным пунктом восставших, и тут было очень трудно удержать порядок. Толпа делала долгое время всё, что хотела. Ехал омнибус через мост с того берега; когда он остановился на площади Сен-Мишель, из толпы выступил какой-то человек, приподнял шляпу и сказал:

— Господа, слезьте, пожалуйста. И пассажиры слезли.

Выпрягли лошадей, а омнибус повалили посреди улицы при громком ликовании. Следующий омнибус ожидала та же судьба. Проходящие трамваи также останавливали и валили, и скоро была готова высокая баррикада через всю улицу от тротуара к тротуару. Всякое движение прекратилось: никто не мог больше пройти, куда хотел, волнующаяся людская масса всех сбивала с дороги, несла с собой, оттесняла далеко- далеко в переулки или прижимала к запертым дверям домов.

Я был обратно отнесён к исходному своему пункту, к ресторану, меня относило всё дальше и дальше, меня принесло к высокой железной ограде музея — здесь уцепился я крепко. Мне почти отрывали руки, но я удержался в своём положении. Внезапно послышался выстрел, два выстрела. Паника напала на толпу, и она кинулась в боковые улицы под невообразимый крик; полиция тотчас воспользовалась этим обстоятельством и поскакала в разные стороны, топча и рубя саблями.

Теперь получалось впечатление войны.

Я был счастлив, что удержался за ограду, где теперь уже не было больше давки. Какой-то не успевший убежать человек подошёл ко мне, задыхаясь и обезумев от страха. Он держал свою визитную карточку в руках, совал её мне в руки и поднимал перед собой, — он думал, что я хочу его убить. На карточке стояло: Доктор Иоганнес. Стоя передо мной, он дрожал, как лист. Он объяснял мне, что он армянин и в Париже ради науки, что он, собственно, константинопольский врач. Я подарил ему жизнь и не убил его. Я помню этого человека очень хорошо, его уничтоженное выражение лица, его чёрную редкую бороду и широко расставленные верхние зубы.

Теперь носился слух, что стреляли из магазина обуви, или, точнее, из мастерской над ним. Это были «итальянские» рабочие, которые будто бы стреляли в полицию; естественно, что итальянцы оказались виноватыми. Теперь храбрость возвратилась к толпе, и она потекла обратно на бульвар. Конная полиция попыталась помешать притоку людей к сборному пункту из других частей Парижа при помощи кордона; но, как только толпа заметила это намерение, она начала бить стёкла в киосках, газовые фонари, ломать железные решётки, которыми ограждены каштаны на бульварах, и делать всё, чтобы только привлечь на себя полицию и не дать ей занять проходы. Когда это оказалось безполезным, они решили напугать до последней степени уже вздыбившихся лошадей полицейских и подожгли баррикаду из поваленных вагонов. В то же время продолжали взламывать асфальт, но так как это была довольно трудная работа, не особенно подвигавшая дело, то обратились к другим средствам. Отломанные железные прутья решёток, ограждавших каштаны, разламывались на меньшие части, с лестниц срывали деревянные перила, и, наконец, дошла очередь до моей прекрасной и высокой железной решётки. И тогда начали и бросать и кричать, утекать и нападать.

Так шли часы.

Вдруг полицейские отряды усилились войсками из Версаля. Ток пробежал по толпе. Полиция и национальная гвардия были предметами насмешек и всевозможных издевательств; но, увидев войска, народ стал кричать: «Да здравствует армия! Да здравствует армия!». И офицеры брались за фуражки, отдавая честь. Но лишь промчались офицеры и солдаты, опять стали бить стёкла, ломать решётки, нападать на полицию, и всё осталось тем же самым, чем и было.

И вечер наступил.

Вдруг закричали студенты:

— Заплевать Лозе!

Лозе был префектом полиции. И вот выстроилось неизмеримое шествие с целью идти к дому префекта полиции и «заплевать» Лозе. Пошли. А тысячи оставшихся продолжали бушевать.

Так как сегодня, по-видимому, уж не на что было больше смотреть, я нашёл опять свой ресторан, поел и пошёл, наконец, домой длинными-предлинными обходами…

Но шли дни, и волнения продолжались. Едва выйдя из своей комнаты, можно было видеть и слышать на улице необыкновенные вещи. Как-то вечером захотелось мне пойти в свой ресторан и поужинать. Шёл дождь, и я взял свой зонтик. Не прошёл я и полпути, как меня остановила какая-то ватага, которая разламывала загородку, оберегавшую уличных прохожих от падения в какую-то яму. Загородка была из брёвен и досок. Я был приглашён в весьма определённом тоне к участию в этой работе: я был достаточно силён и мог быть им полезным. Я видел, что противоречить им невозможно, и ответил, что рад оказать им услугу. Начали мы вместе ломать и рушить. Тщетно. Нас было человек с пятьдесят, но мы ломали как попало и ничего не могли сделать с загородкой. Тогда я затянул рабочую песню норвежских каменщиков. Это помогло. Доски затрещали, и в минуту загородка свалилась. Тут закричали мы «ура».

Я хотел идти дальше своим путём в ресторан. Но тут проходит какой-то оборванный человек и берёт с

  • 1
  • 2
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату