Загрузка...

Уильям Батлер Йейтс

Кельтский элемент в литературе

I

В 'Поэзии кельтов' Эрнест Ренан отметил некоторые черты, присущие, по его мнению, кельтской расе. Позволю себе несколько цитат - хотя они известны всем и каждому: 'Ни одна раса не общалась столь близко с тварным миром, поставленным ниже человека, ни одна раса не полагала, будто это столь важно для жизни духа'. Кельтам присущ 'своего рода реалистический натурализм', любовь к Природе ради нее самой, живое чувство естественной магии, смешанное с меланхолией, настигающей человека, едва он остается с природой один на один, и ему кажется, будто он слышит голос, раскрывающий тайну, откуда пришел человек в этот мир и какая участь ему здесь уготована. 'Они терзают себя, ошибочно почитая грезы реальностью', и 'воистину, их дар воображения, в сравнении с воображением, каким знала его античность, предстанет бесконечностью в сравнении с чем-то конечным и ограниченным'. 'Для этих народов история облеклась в одну нескончаемую жалобу - и по сей день вспоминают они о своем изгнании и бегстве за море'. 'Если кельты порой и кажутся веселы, все равно за улыбкой их уже проблескивает слеза. Их застольные песни кончаются как элегии; ничто не сравнится с радостной скорбью кельтских народных мелодий'. Мэтью Арнольд в 'Кельтской литературе' также называет страсть к Природе, дар воображения и меланхолию характерными чертами кельтского характера, однако описывает их значительно подробнее. Страсть кельтов к природе проистекает не столько из осознания ее 'таинственности', сколько - 'красоты', и это прибавляет Природе 'очарования и магии'; воображение кельтов и свойственная им меланхолия - что- то вроде 'страстного, бурного, необузданного мятежа против тирании факта'. Кельтская меланхолия имеет мало общего с меланхолией Фауста или Вертера, - у них-то к тому есть причина, а кельтами движет нечто 'неизъяснимое, дерзкое и титаническое'. Формулы эти у всех на слуху - их знают едва ли не лучше ренановых, на слуху и фрагменты стихов и прозы, которые Мэтью Арнольд приводит, дабы показать, что всякий раз, когда произведение английской литературы обладает названными качествами, оно восходит к некому кельтскому источнику. Думаю, никто из нас, пишущих об Ирландии, не станет оспаривать правоту этих суждений, но стоит задуматься о том, что из указанных качеств нам во благо, а что - во зло. Ибо, если этого не сделать, рано или поздно нам угрожает безумие, и враги выкорчуют наши розовые сады, а на их месте разобьют капустные грядки*[1]. Может статься, нам пристало сформулировать аргументы Ренана и Мэтью Арнольда заново.

II

Когда-то все народы верили, что деревья - это богини и боги, и они могут принимать человеческий или фантастический облик и танцевать среди теней; что олени и вороны, лисы, медведи и волки, облака и озера - все сущее под солнцем и луной - как и сами луна и солнце, столь же божественны и изменчивы. В радуге древние видели пренебрежительно отброшенный богом охотничий лук; в раскатах грома им слышался грохот разбиваемого глиняного кувшина, которым боги носят воду, или шум колес несущейся в небе божественной колесницы; а когда над их головой внезапно пролетала стая диких уток или воронья, они считали, что это мертвые спешат к месту успокоения; и покуда они были склонны в любой былинке прозревать великую тайну, они верили, что достаточно мановения руки или взмаха священной ветвью, чтобы погрузить в смятение сердце и заставить луну укрыться тенью затмения.

Литературы древности изобилуют подобными образами, а поэты народов, и поныне не утративших этот взгляд на мир, могли бы сказать о себе вслед за автором 'Калевалы': 'песням моим я учился у множества птиц, у множества вод'*[2]. В 'Калевале' мать оплакивает утопленицу-дочь, которой смерть показалась милее брака с постылым стариком, - слезы ее столь обильны, что становятся тремя реками, из вод их встают три скалы, на вершине же тех вырастают три березы, в кронах их сидят три кукушки и поют: одна - 'любовь, любовь', другая 'жених, жених', третья же - 'утешение, утешение'*[3]. Создатели саг придумали белку, снующую вверх-вниз по стволу священного ясеня Игдрасиль: она доносит слова дракона, оплетающего корни древа, орлу, сидящему в кроне, и слова орла - дракону*[4]; пусть слагатели саг не столь архаичны, как создатели 'Калевалы': они жили в более населенном и сложном мире, и постепенно проникались тягой к абстрактному мышлению, уводящей человека от красоты, явленной зримо, но тем самым они, возможно, все больше теряли навыки бесстрастного созерцания, которое одно лишь способно увести человека за границы транса и заставить деревья и тварей живых, и всякую вещь говорить голосами человеческими. В этом смысле древние ирландцы и валлийцы не столь архаичны, как создатели 'Калевалы', и все же они ближе к архаике, чем авторы саг, отсюда и своеобразие цитируемых Мэтью Арнольдом примеров, где больше 'природной магии' и 'чувства тайны', чем любования 'красотой' природы. Во времена, когда он писал свой труд, народные песни и поверья знали значительно хуже, чем ныне, и мне кажется, вряд ли Арнольд мог понять, что наша 'природная магия' - это лишь древняя религия, бытовавшая когда-то во всем мире: уходящее в незапамятные времена поклонение Природе и трепетный перед ней восторг, - восторг, что витает над всяким исполненным истинной красоты местом, проникая в человеческое сознание. Эта религия древности - в пассажах 'Мабиногион', где рассказывается о сотворении Блодьювидд: само ее имя означает 'подобная цветам'. Гвидион и Мат создали ее из 'чар и грез', 'из цветов'. 'Они взяли цвет дуба, и цвет таволги и ракитника и сотворили из него прекраснейшую и грациознейшую девушку, и крестили ее святым крещением, дав ей имя Блодьювидд'*[5]; эту религию можно найти в не менее красивом пассаже о пламенеющем дереве, чья красота наполовину происходила от вида причудливо трепещущих листьев, столь живых и прекрасных, что не уступали живостью и красотой пламени: 'И увидели они высокое дерево на берегу потока, и одна сторона его была охвачена пламенем от корней до кроны, тогда как другая зеленела и покрыта была тучной листвой'. Все это очевидно прочитывается в цитатах из английских поэтов, которые Мэтью Арнольд приводит в доказательство того, сколь многим английская литература обязана кельтам; это заметно в строках Китса: ' Окно распахнуто на пенный океан - и где-то там чудесного народа земля, - но путь к ней позабыт'*[6], в его же 'валах морских, что с пастырской заботой смывают грех земли'*[7]; в шекспировых 'мозаиках полов небесных', что 'выложены золотом ярчайшим', в его Дидоне, стоящей 'на диком берегу', с 'ивовой ветвью в руке', которой она, желая 'вернуть возлюбленного в Карфаген', чертит в воздухе ритуальные знаки, - как то делали в древности поклонявшиеся Природе и духам Природы. В этих, как и во многих других примерах, приводимых Арнольдом, мы видим восхищение и благоговейное удивление верующих, вдруг оказавшихся среди сонма богов. Таковы восхищение и удивление, сквозящие в 'Мабиногион' при описании красавицы Олвен: 'Волосы ее были желтее цветов ракитника, а кожа - белее морской пены, руки ее прекраснее лилий, цветущих в лесу над гладью ручья'*[8]. Таковы удивление и восхищение, звучащие в строках:

Встретимся ли мы на вершине холма, в долине или в лугах, У колодца, или там, где спешит ручей, Или на узкой полоске песка на берегу морском?

Если бы люди не грезили о том, что из цветов можно сотворить женщину неземной красоты, или что она может явиться из родника, бьющего на поляне, из мощеного камнем колодца, - эти строки не были бы написаны. О да, описания природы, созданные в манере, названной Арнольдом 'точной' или

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату