и смог получить в ответ ни капли хотя бы одного события. Сохранилась фотография: он с папиросой во рту, перекошенный от бечевы дыма, которая, собственно, и удерживает противоположный от губ конец папиросы, обнимает складчатую талию какой-то женщины с невнятным и маловыразительным лицом. Та преданность этому снимку (он не согласился бы расстаться с ним ни за какие деньги) и то изумление, с каким он все эти годы вглядывался в него, объяснились тем, что Пикусу были совершенно неведомы подробности этой съемки, и поэтому со временем карточка стала считаться им фотографическим отпечатком одного из собственных сновидений.

Благодаря голосу (который в компаниях попроще принято называть бархатным) и довольно сноровистому умению в нужной последовательности пощипывать плоский пролинованный гитарный бочок, он там, на этих замшелых германских просторах, обзавелся кучей закадычных — не разлей вода, до гробовой доски — друзей, сведений о которых тоже нет никаких, хотя потом, уже во времена своего американского богатства, он получил письмо от какого-то Фрица, своим уродливым — буквы таяли и уменьшались к концу каждого предложения, будто бы были леденцом, обсасываемым жадным языком, — почерком напоминавшего о минувшей дружбе и «über die lustige Tage und Nächte, die in wunderbaren Kneipen verbrachten wurden».[8]

Потом снова какие-то прочно забытые чудеса, благодаря которым он вдруг находит себя на борту корабля, направляющегося в Америку. Он сильно пьян и поэтому норовит забраться в уголок и вздремнуть. И то, и другое ему удается с перебором: уголок оказывается холодным трюмом с ледяными мясными тушами, а дрема — настоящим летаргическим сном, во время которого Пикус не только успел насладиться калейдоскопом мерцающих образов, но и обзавелся внезапными способностями к устному счету, которые впоследствии демонстрировал всякому охочему до бесполезных фокусов обывателю, без ошибок перемножая и деля семизначные числа.

Он проснулся без посторонней помощи, похудевший, при густой кудреватой бороде, в превосходном настроении, с ясной головой и чистыми незапыленными глазами, в которых придира, возможно, и обнаружил бы какие-то признаки блаженного и беспечного помешательства. Его ангел-хранитель (в близкое существование которого Пикус верил безраздельно и одно время даже пытался установить с ним залихватски-дружеские отношения) терпеливо вел его под локоток, в нужный момент подсказав правильные ответы на вопросы иммиграционного чиновника, который без особого желания, но и без особых проволочек саданул печатью по сомнительным документам Адама Яновича и сквозь зубы поздравил его с прибытием на американскую землю.

Он довольно быстро (хотя и пережив две-три ночевки под открытом небом на скамеечке в Центральном парке) женился на богатой и толстой женщине, которая будто бы нарочно ждала человека, которому можно было перепоручить все свои несметные сокровища и после этого спокойно умереть, что она и проделала, меньше чем через год после свадьбы, оставив недоумевающего Пикуса вдовцом.

Уже никаких обильных возлияний. Тихая, бесшумная бородка (подстриженная память о двухнедельной летаргии), такие же глаза. Бережливое, рачительное отношение к деньгам, никаких сомнительных спекуляций. Мизинец на правой руке потихоньку вполз внутрь респектабельного кольца с бриллиантом. По утрам — русская эмигрантская газета, «New York Times», кофе и крошащаяся песком галета. Настороженность. Yes, you are right. Adam Pikus is my real name.[9] Снова настороженность. И ожидание. Нет, не письма, он не доверял больше чернильным словам. И не телефонного звонка — он не мог мириться с тем, что от всего человека остается лишь голос, зарешеченный трубкой. И не незнакомого указательного пальца, расплющенным мякишем давящего на пупочку звонка рядом с дверью. И снова ожидание. Может быть, снов, многие из которых хотелось сфотографировать и составить из них альбом. Может быть, какой-то внезапности, что наконец-таки снимет с плечей груз этой постоянной и неопределенной заботы. Приходили люди, опекающие его капитал, и сообщали, что тот продолжает набухать.

Был страх, нет, не так: было опасливое предположение, что он занимает не свое место, что он даже не очень и Адам Пикус, а некий дополнительный человек, в силу различных обстоятельств утративший свое имя и занявший в этой жизни не свое место. Подмена могла произойти во время той самой морской летаргии. Косвенное подтверждение тому — его способности в устном счете; в школе, кажется, преподаватель математики все больше морщился от его неуверенных ответов. Пикус не очень-то понимал, почему именно он стал обладателем и распорядителем чужого (за годы вдовства имя жены основательно подзабылось) богатства. То же самое было бы трудно объяснить и суровому полисмену.

Пикус пытался читать психиатрические и философские книжки, где авторы с резвой лихостью проходились по проблеме раздвоения личности, двойников и вообще параллельной жизни, но ничего практического из подобной литературы он для себя не выудил. Напротив, сомнения усиливались. Разглядывая себя в зеркале, он с каждым годом находил все больше расхождений между двумя телами, находящимися по разные стороны сверкающего глянца, который прочие вещи, стоящие на некотором отдалении позади, отчего-то не искажал.

Он знал, что существует огромное Зазеркалье, он знал, что вопреки правилам параллельности существуют упоительные, горячие и блаженные точки пересечения, и самой большой его мечтой, пожалуй, было хоть на миг оказаться внутри одной из них. Но никак и ничем нельзя было подтвердить своих догадок.

Самой большой его глупостью (по собственному признанию) было посещение им некоего спиритического сеанса, где опытный — как значилось в газетной рекламке — медиум обещал «демонстрацию нашего дополнительного пространства». Конечно, ничего в той душной, полутемной, пропахшей индийскими благовониями комнате Пикус не увидел, если не считать самого медиума с глазами мрачного безумца, качающегося круглого столика и с полдюжины визгливых зубастых старух, которые после сеанса наперебой утверждали, что сумели перекинуться парой словечек со своими прихорошившимися по поводу такого нежданного свидания муженьками.

Глупостью, пронумерованной Пикусом цифрой «два», был визит к известному психиатру, который внимательно выслушал пациента, поговорил, внимательно прислушиваясь к собственному голосу, и после куриным почерком выписал несколько рецептов, уже через полчаса впитанных прожорливой уличной лужей.

Не опускаясь, конечно, до посещения twins-show[10], он тем не менее постепенно все больше проникался, пропитывался той мыслью, что где-то там, в заморской России (теперь всплывавшей в воображении лишь в виде почтовой открытки с видом Кремля), продолжает жить- поживать Адам Янович Пикус — выскользнувшее и упорхнувшее за овальные пределы большого зеркала его собственное отражение, которое, как и он здесь, в Нью-Йорке, тоже изводится от неясного томления в бесконечных, утомительных и бесполезных поисках настоящего собственного «я».

Он, конечно, встречал близнецов — потных американских молодцев в клетчатых рубашках и с гамбургерами в зубах, но чувство, что ему подсовывают для осмотра омерзительную подделку (такая огромная дистанция была между его ощущением двойного существования и этой грубо-биологической, лишенной потаенного вдохновения схожестью), приводила к быстрому угасанию всяческого интереса.

Большее доверие вызвали другие близнецы — сиамские, Сэм и Боб, про которых он сначала прочитал в «Time», a затем, под предлогом благотворительных соображений, познакомился и лично. Сразу пришел на ум их геральдический прообраз — двуглавый орел царской России; Сэм и Боб прочно и, можно сказать, тепло и уютно срослись боками таким образом, что на двоих у них оставалось свободной лишь по паре конечностей, весьма проворных и ловких, кстати, что позволяло братьям даже покидать ненадолго свое уродливое инвалидное кресло. Уже привыкшие к докучливым визитерам, они довольно сухо поздоровались с Пикусом и снова сосредоточенно погрузились в свои занятия. Боб курил сигарету, а некурящий Сэм (занимавший правую половину их общего туловища и поэтому считавшийся правшой) заканчивал довольно умелое карандашное изображение паровоза, что, изогнутый дугой, вырывался из овального туннеля. «Ты убьешь меня своим чертовым табаком», — сказал Сэм и тут же выпустил огромное облако дыма после глубокой затяжки, которой, видно, в отместку за замечание побаловал себя его брат. Оба они были не в настроении нынче; как шепотом поведала Пикусу на ухо их сиделка, они поссорились еще утром, когда сладкоежка Боб потребовал себе на завтрак горячего шоколаду, которого Сэм, панически боящийся полноты, не переносил на дух.

Их несхожесть, еще больше подчеркиваемая слитной неразделимостью, была отвратительна: по-

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×