лице шофера и проступает сквозь одежду, словно он собственными руками толкал тяжелый грузовик по смеси песка и гравия; фары буравили тьму перед нами, метр за метром. Потом мы снова остановились, чтобы выпить, и регулярно это повторяли. Он проезжал кусок пути, потом глаза его начинали закрываться, и мы останавливались, чтобы выпить в одном из маленьких придорожных кафе, где он болтал с другими. Его знали все, он часто здесь бывал, каждую неделю, преодолевая последнюю сотню километров. Проехать кусок пути, остановиться и войти в маленький мирок света и выпивки, а если будут желающие — сыграть партию в бильярд.

— Au revoir, Madame, au revoir, Monsieur,[40] — и снова ехать, пока от усталости не начнут предательски слипаться глаза и руки не соскользнут с огромного руля. В Штейнфорте мы выпили по стакану ремихского, и, пока он добивал вторую партию в бильярд, я решил позвонить в местный молодежный кемпинг.

— Кто говорит? — Голос был далеко-далеко.

— Фандерлей, — ответил я

— Кто?

— Не останавливалась ли у вас девушка, похожая на китаянку?

— Чего?

— Китаянка. Ки-та-янка.

Ответа я не получил. Ее там не было, иначе тот далекий голос не подумал бы, что я пьян, или что-то в этом роде.

Пока мы ехали дальше, в сторону Люксембурга, я подумал, что теперь, собственно, ехать туда не должен, — но он спросил, куда точно мне надо в Люксембурге, и я ответил, что на улицу Великой Герцогини Шарлотты; улица с таким названием должна существовать, а ничего другого я не мог придумать.

Он проехал еще немного вперед, высадил меня на углу улицы Великой Герцогини Шарлотты и укатил прочь, а я подождал, пока его машину стало не слышно и тишина окутала дома.

Тогда я пошел назад, в сторону центра, потому что там-то уж точно найдется указатель дороги на Париж, и, может быть, мне удалось бы туда добраться, если бы я не встретил Фэй. Я уже вышел из города, туда, где начинался лес, ночи больше не было, и не было дождя, дождь — он ближе к ночи, чем все остальное. Она остановила передо мной свой маленький спортивный автомобиль и осветила мне лицо фонариком. И вдруг сказала:

— Dans Arles, où sont les Alyscamps.

Но мне было совершенно безразлично то, что она это знает, откуда она это знает и почему; я снял рюкзак, положил на заднее сиденье, она развернулась, и мы поехали назад, через Люксембург, к тому дому («Это не дом, — сказал я, когда мы въехали в ворота, — кстати, я не знаю, как тебя звать». — «Фэй», — ответила она. Это были руины.), к той террасе, с которой я теперь, после того, как мы нарвали цветов, смотрел на дождь, словно он был мне другом. Почему бы мне с ним не поиграть?

— Да, — сказал он, — хочешь со мной поиграть? — И мы ушли вместе, он показал мне, как открыть воду в канале и закрывать венчики цветов. Он летел впереди меня и барабанил по кустам своими крошечными ручонками.

— Возьми меня на плечи, — сказал он, — возьми меня на плечи.

Я послушался и к тому времени, когда Фэй крикнула из окна, что остальные уже здесь, успел промокнуть насквозь.

3

Почему — точно не скажу, но мне почудилось, что его сотворили из известняка. Он стоял перед зеркалом, когда я поднялся наверх.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Играю в Нарциссуса, — ответил он голосом сухим и негромким, как шуршание трущихся друг о друга кусков известняка. — Я играю в Нарциссуса, — повторил он, — это забавно. Нарциссус dans les Alyscamps.[41] — Смех его был, словно с шорохом сыпалась известь, сухая и едкая.

— Откуда ты знаешь? — спросил я; он засмеялся и ответил:

— От некоего Мавентера.

Фэй и другой парень — тот был крупный и толстый — сидели за столом.

— Привет-привет, — сказал, обращаясь ко мне, другой парень, — ты слушай его внимательно, он много испытал в жизни и много чего знает.

— Да кто ты такой? — спросил я. — Я тебя не знаю.

— Я Саргон, — отвечал он, — я только что приехал.

Тот, что смотрелся в зеркало, поднял брови и вытаращил глаза, теперь они напоминали увядшие желтые цветы, брошенные на бесплодную белизну его лица.

— О, Нарциссус, — сказал он, — до чего же ты уродлив. — И поднес руки к лицу, словно не желал ничего больше видеть; но продолжал украдкой подглядывать сквозь ресницы. — Руки холодеют, — сказал он, — если так дальше пойдет, совсем отомрут. Они меня больше не слушаются. — Он повернулся, и мрачное желтое сияние его глаз озарило меня всего, как свет старинного торшера. — Из всех частей руки у ладони — самая самостоятельная жизнь, — прошептал он. — Знаете, в этом стихотворении Вильдганса[42]… ich weiB von deinem Kôrper nur die Hand…[43] гляньте-ка, живая. — Он положил руку на стол, и мы уставились на нее. Но она была неподвижна, белая и мертвая. Он повернулся ко мне. — Меня, или, лучше сказать, мой специальный случай, можно классифицировать разными способами. — Он подошел к зеркалу и стал писать пальцем по стеклу, как мелом по школьной доске, но на зеркале ничего не появилось. — Тебе понятно?

— Нет, — ответил я.

— У тебя найдется мыло? — попросил он Фэй, и та дала ему кусок мыла, так что он смог написать на зеркале: «morbus sacer».

— Священная болезнь? — спросил я.

Он кивнул мне одобрительно, вытянул губы трубочкой и сказал:

— Святость опасна, святые — они опасны для окружающих, в знак уважения к святости люди в средневековье назвали одну опасную болезнь святой, morbus sacer, epilepsia. [44]

Он написал все это: he, epilepsia, а ниже три раза одно и то же слово: aura, aura, aura.

Возле каждого из этих слов он что-то пририсовал: глаз, ухо, нос.

— Выбери что-то одно, — предложил он.

Но я застыл на месте, потому что ничего не понимал.

— Что ты там стоишь, ты должен сделать выбор, — крикнул он.

Но я видел, что он сердится по-настоящему, что он едва не плачет, и поэтому показал пальцем на ту aura, где был нарисован глаз.

— Откуда ты знаешь? — крикнул он и выбежал из комнаты, а тот, которого звали Саргон, побежал за ним, крича:

— Хайнц, вернись, Хайнц, это случайность!

Фэй встала и подошла ко мне. Она ткнула меня рукой в бок.

— Психи, оба, — сказала она и налила воды в ведро, чтобы вымыть зеркало, — я уже два раза это слышала и теперь могу тебе тоже рассказать. Это, — она показала на he, epilepsia, — то, чем он болен, вот и все. Так вышло, говорит он, что у него это начинается с горячей ауры. Это кончается очень быстро, за секунду или чуть больше. Некоторые слышат шелест или свист, — и она показала на ухо, — другие видят пламя или звезды, как он, вот и все.

— Нет, не все, — сказал парень, которого, как я теперь узнал, звали Хайнц, — далеко не все, на самом деле это только начало, я кучу всего прочел, чтобы узнать, что на самом деле случается потом.

— Заткнись, — сказала Фэй.

Вы читаете Филип и другие
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×