Где-то на третий, кажется, день после его кончины (?) меня вызвали на опознание. Поганое, знаете, это чувство, идти на опознание. Не люблю я этого… Прямо не по себе. Хотя и не приходилось ни разу. Но ведь можно представить, у каждого есть воображение, которое не очень-то щадят, вот я и представил.
Но вот что удивительно. А псих этот (или не псих, все-таки?), конечно, здорово изменился. Собственно, поэтому, наверное, меня и вызвали. Чтобы рассеять сомнения. Но изменился он не так, как трупы изменяются со временем. Хотя, повторяю, мне и не приходилось наблюдать за тем, как изменяются трупы, да и не очень-то хотелось, бог с ними совсем.
Правда, ничего, в общем-то, с души воротящего не было. Просто он очень изменился. Он постарел лет на двадцать (а сколько ему было лет?). Борода появилась окладистая, рыжая. А вот ложка в руке — алюминиевая. Да и вид вполне бодрый, если судить на взгляд через окошечко, маленькое такое, слегка запотелое, через которое мне его показывали те, кому следует. И вот этой ложкой он что-то черпал из тарелки, что стояла перед ним на столе, застланной вытертой клеенкой. И хлебал так, что сквозь окошечко было слышно. Я этого терпеть не могу, когда хлебают так, что аж слышно. В общем, лишний раз убедился, теперь уже воочию, что в опознании очень мало приятного…
— Ч-черт слепой… Это же санитар морга, — сказали мне те, кому следует, — наш человек. Не туда смотришь… Вон, правее… Он?
Я посмотрел правее. И сразу понял — да. И что он тоже изменился до неузнаваемости. Прямо как тот санитар. Но я этого дарителя часов узнал бы все равно. Одна маленькая деталька. На кисти левой руки (значит, все-таки не псих, если именно на левой, как и у нормальных людей?), там, где он носил и откуда снял часы для меня — осталась отметина. Такой небольшой вытянутый синяк — верно, неудачно, вместе с кожей, защелкнул замок браслета. Это единственная примета, что осталась от того щеголя в костюме с галстуком и белоснежной сорочке. А так очень он изменился. Только наоборот, не как санитар. Стал моложе, тоньше и яснее лицом… И на отметину он показал мне сам. Медленно так приподнял руку, оставаясь телом недвижим, указал на отметину и убрал руку на прежнее место, на холодное и жесткое место! Вот вам и опознание — масса веселья, чтоб им всем…
Но о правой руке и отметине на левой я тем, кому следует, не сказал. Тут уж соображать надо, самого упрячут, куда следует. Сказал только, что да, мол, он, хотя и здорово изменился. Почему, спросили, он? Мне так кажется, сказал я. Надо было видеть лица тех, кому следует. Сейчас такое время, что нельзя, а раньше бы точно по шее наваляли. А теперь я только под этим «кажется» и расписался.
Этой же ночью мой знакомый из морга, не санитар, а который с отметиной, явился-таки ко мне. Очень какой-то весь возбужденный. Конечно, орал: «Отдай мои часы! Я передумал! Сам поваляйся в морге! Отдай отпущенные мне часы!». Ну и все такое прочее. За горло хватал, пугал до мурашек.
Но я предвидел все это, то есть, что он будет являться ко мне во сне. И кричать, и хватать за горло… И не в нем дело, а во мне. Такой уж я впечатлительный, знаю я это. Поэтому к визиту его я отнесся спокойно, бывает, подумаешь…
Но проснулся, какой уж там сон, достал часы и стал думать. С чего бы ему меняться так, а? С чего бы это трупу (если только он дурака не валяет) молодеть? Или он, действительно, ничей — и ничто над ним не властно? А может, все-таки, инопланетянин? Или наш? Наш, который просто дошел до чего-то не по подсказке, а своими мозгами. И то, до чего он дошел своими мозгами, ему крепко не понравилось. Он тогда, значит, быстренько свихнулся и решил вдобавок помирать, надеясь, что или все для него сначала начнется, или все навсегда и сразу кончится?
Вот такая хреновина в башку лезла.
И когда тоска простых смертных переборет нашу тоску, мы приходим к ним на помощь. Бывает и наоборот. Но это реже.
А потом я уснул. И проснулся уже от звонка в квартиру. Звонила та самая девица. Забыл рассказать. Вот память. Теперь дополняю. Ну та, что приставала ко мне у подъезда с расспросами. Когда я еще только входил в подъезд, в котором на площадке четвертого этажа наткнулся на этого (даже и не знаю, как его, смотрите начало).
Так вот, когда я еще только двинулся к подъезду, ко мне с той стороны улицы, от булочной, бросилась со всех ног девица. Довольно нахальная, если позволяет себе приставать к незнакомым мужчинам. И не с какими-нибудь там пустяковыми вопросами типа «Который час?», а с подмигиваниями и с подталкиваниями в бок, с шепотком: «Да не теряйся. Бери часики-то. А уж за мной дело не станет».
А я этого, признаться, не люблю, когда так беспричинно фамильярничают. Хотя девица была ничего себе, вполне миленькая. Миленькая… Вы хоть представляете, о чем я говорю? Вчера только в морге побывал, ночью кошмары приставали, а чуть глаза продрал — все нормально. Уже готов девиц оценивать. Сволочи мы иногда, как подумаешь. А иногда подумаешь — может, так и надо? Чтобы не свихнуться? Парень тот, из подъезда, как видно, воспринимал все как есть. Не тот… Не тот, что у батареи лежал. А напротив, из тех, кому следует. Когда они прибыли после моего звонка. Так вот, один из них, по званию майор, примерно, как я прикинул… Майор, представляете? А как увидел покойника у батареи — и чуть не в обморок! Я еще тогда подумал: «Ничего себе работнички у тех, кому следует!». Нет, серьезно, я думал, у них ребята покрепче. А тот, майор, тут же в подъезде чуть не лег рядом с «инопланетянином». Видать и среди них разные попадаются. Но это так, не очень существенное дополнение. Вот вернемся-ка к утреннему звонку в дверь.
Так вот, пришла девица. Вернее, еще не пришла. Только позвонила и стоит под дверью. Хотя я еще-это-го не знал. Я встал с постели, спрятал тут же часы. На всякий случай. Мало ли. Но так запрятал, что потом сам долго не мот найти. Потому что был в рассеянности и задумчивости, потому что девица пришла.
Я увидел ее в дверной глазок. Глазок у меня не от разных лихих людей. Просто мне нравится смотреть через него. Очень забавно люди смотрятся через глазок. Особенно, если подкрасться неслышно. Правда, ко мне редко приходят., Вот почему я с большим интересом разглядывал стоящую за дверью.
Надобно сказать, что через глазок она выглядела не так уж привлекательно. Щеки на уши лезут, а нос, наоборот — на щеки. Но я ее все равно узнал. Потому что она и сейчас, глядя прямо через дверной глазок в мой глаз, подмигнула. Надо же, услышала, как я подкрадывался. И подмигнула. И скорчила рожу, ой, я просто не могу, за животик схватишься. Особенно, когда через глазок все это видишь. То есть, по одной этой роже можно для себя сделать вывод, что человек с такой рожей — человек хороший. И я сделал такой вывод. Основанный, правда, на «черезглазковом» наблюдении. Но вот впускать я ее пока поопасался.
Тут вот в чем дело. Ко мне редко приходят. А уж женщины — как автомобиль в лотерею, вот до чего редко. Так, врач, скажем, или из домоуправления, или агитировать голосовать. Но они тогда на службе, и это не считается. А так не приходят. Я, правда, и сам не знаю, в чем тут дело. Ей-богу, не знаю. Ну нет у меня с ними контакта. Да никогда и не было. Вы вот не поверите, серьезно, но в меня даже в детстве, в детском саду или в школе никто не влюблялся. Хотя уж там-то. Сами знаете, все успевают друг в друга повлюбляться. Прямо эпидемии там разгуливают, как коклюш или свинка, а врачи и учителя напрочь ничего не замечают.,
Ворвался, как сумасшедший.
— Деньги, деньги, деньги… Кругом!
— Ну?
— Деньги, черт побери, деньги!
— Ну и…
— Ну и… И все. А чего еще-то?
— Вот то-то, а то ты какой-то, я не знаю.