вел себя, как женщина, за что индейцы называют их женщинами. В большинстве, если не во всех, индейских племен есть такие люди, которых прозвали а-го-ква. Имя пришельца было Оцау-вен-диб (Желтоголовый); ему было около 50 лет, и он успел сменить нескольких «мужей». Не знаю, видела ли она[68] меня раньше или только слышала обо мне, но, во всяком случае, дала понять, что предприняла столь дальнее путешествие в надежде отыскать меня и жить со мной. Она буквально навязывалась со своею любовью и, не обращая никакого внимания на мой отказ, продолжала свои отвратительные приставания, доведя меня в конце концов до того, что я чуть не сбежал из палатки.
Нет-но-ква прекрасно знала, что это за тварь, но только смеялась, видя мое смущение и стыд каждый раз, как только а-го-ква обращалась ко мне. Старуха чуть ли не поощряла желание Желтоголового остаться у нас в палатке. Это существо весьма искусно выполняло женскую работу, которой занималось всю жизнь. Все же, потеряв, наконец, надежду добиться от меня взаимности или просто устав от голода, зачастую посещавшего наш дом, она исчезла. Я уже начал надеяться, что избавился от ее приставаний, как вдруг дня через три-четыре она снова появилась с большим запасом вяленого мяса и сообщила, что встретила Ва-ге- то-та-гуна и его группу и что вождь приглашает нас к себе. Он узнал о неблаговидном поведении Вау-це- гау-маиш-кума по отношению к нам и велел передать мне следующее через а-го-кву: «Племянник, я не хочу, чтобы ты оставался там и смотрел, как другой охотник добывает мясо, которым не делится с тобой из-за своей жадности. Приходи к нам, и ни ты, ни моя сестра не будете нуждаться ни в чем из того, что я могу вам уделить». Это приглашение пришлось весьма кстати, и мы тотчас собрались в путь. На первой же ночевке, когда я что-то делал у костра, вдруг недалеко в лесу послышался свист а-го-квы, вызывавшей меня. Приблизившись, я увидел, что она выследила зверя, и узнал в нем лося. Дважды я стрелял в него, и дважды он падал. Но, как видно, я метил слишком высоко, и зверю удалось убежать. Старая индианка отругала меня и сказала, что из меня никогда не получится хороший охотник.
Но на следующий день мы добрались до стоянки Ва-ге-то-ты, где наелись досыта. Здесь я избавился наконец от преследований а-го-квы, ставших нестерпимыми. Дело в том, что наш покровитель, у которого уже было две жены, взял третью – Желтоголового. Появление нового члена в семье Ва-ге-то-ты было встречено насмешками, несколько раз возникали комические положения, но в общем это вызвало меньше неурядиц и ссор, чем если бы он женился на настоящей женщине.
Группа, в которую мы были приняты, оказалась очень многочисленной, а вся дичь в окрестностях была уже истреблена. Даже самые хорошие охотники приносили мало мяса. Но случилось так, что именно мы с другим охотником, пользовавшимся такой же плохой репутацией, как и я, добывали больше, чем другие.
Однажды индейцы собрались на очень торжественную культовую церемонию – танец миде[69], в котором Нет-но-кве всегда отводилась важная роль.
Мне уже надоело оставаться с этой многочисленной группой, так как подобные массовые сборища в одном месте всегда заканчивались голодом. Наметив себе место для охоты, я решил в одиночку промышлять бобров, Когда я поделился с Ва-ге-то-той своим решением покинуть его, он сказал, что в одиночку мне придется голодать еще сильнее. Я не послушался Ва-ге-то-ты, но он настоял на том, чтобы сопровождать меня до капканов и посмотреть, какое место выбрал я для охоты и смогу ли прокормить своих близких. Прибыв на место, мы обнаружили, что в капкан уже попался большой бобр. Индеец дал мне несколько ценных советов, ободрил и сообщил на случай, если нужда заставит меня возвратиться, где разобьет свой лагерь. Затем он ушел к своим.
Наша семья увеличилась за это время на три человека: к нам примкнула бедная старуха из племени оджибвеев с двумя детьми. Нет-но-ква приютила их, так как в этой семье не было мужчин, которые могли бы о ней заботиться. И все же, хотя бремя возросло, я считал, что нам лучше остаться одним. Мне исключительно везло на охоте, и мы жили одни до начала сезона сахароварения. Тут Нет-но-ква решила вернуться к Ме-нау-ко-нос-кигу, а я должен был отправиться к фактории на Ред-Ривер, чтобы закупить там необходимые нам вещи. Связав бобровые шкурки, я сел в каноэ из бизоньей кожи, такое крошечное, что оно едва могло поднять меня вместе со связкой мехов, и поплыл вниз по реке Малый Саскачеван.
Возвратившись после закупок в фактории у Ред-Ривер, я разбил палатку у подножия Нао-вау-гун-вуджу (Гора охоты на бизонов вблизи Малого Саскачевана). Гора эта довольна высока и скалиста, и в ней, наверное, найдут руду, так как среди остальных пород там выделяются какие-то особые слои. Здесь росло много деревьев, из которых индейцы добывали сахар, и мы нашли прекрасное место для весенней стоянки. Дичи водилось здесь много, местность располагала к себе, и я решил остаться тут, а не идти вместе с другими индейцами к озеру Прозрачной Воды, где они собирались на очередную попойку.
О своем намерении я предупредил Ва-ме-гон-э-бью, который присоединился к нам, приехав на лошади. Так у нас оказалось три лошади. К этому времени я убил самого большого и жирного лося из всех, каких мне до того приходилось видеть. Он был таким жирным, что пришлось навьючить его мясом всех трех лошадей и собак, да и самим тащить груз.
Проведя с нами четыре дня, брат уехал, не предупредив меня, что хочет навестить Ва-ге-то-ту. Вскоре Ва-ме-гон-э-бью вернулся и сказал, что уезжал затем, чтобы увидеть девушку, которую не раз предлагали мне в жены, и допытывался, не хочу ли я на ней жениться. Я сказал, что нет, и предложил ему свое содействие, если он сам решил взять ее в жены. Брат попросил меня поехать с ним, чтобы рассеять