— Ладно. Внешность описать можешь?
— Рубашка с погончиками. По-моему, голубая… На сиденье лежала куртка. Из ортальона… На пяти молниях, — перечислял подросток — Коричневая… Джинсы “Вранглер”… Часы фирменные, но не разобрал чьи. Электроника…
Мы, взрослые, переглянулись с улыбкой.
— Это одежда, — сказал я. — А внешность?
— Лет тридцать пять. Среднего роста. Кругломорденький, гладкий из себя…
— Усы, борода есть?
— Бритый.
— Волосы на голове?
— Чуть вьющиеся.
— Цвет?
— Темные…
— Особые приметы? Ну, шрамы, родинки, наколки, фиксы?
— Вроде ничего такого…
— О чем вы говорили по дороге?
— Я молчал. Трепался он. Анекдоты травил…
Я насторожился. Михальчику продал спиртное тоже любитель анекдотов.
— Что-нибудь запомнил?
— Уклон у него какой-то странный, — ответил подросток. — Сплошь и рядом композиторы, музыканты да певицы…
“Неужели тот?” — мелькнуло у меня в голове.
— Запомнил я только одну байку, — продолжал Максим. — Про знаменитого итальянского тенора. Не то Базини, не то Мазини… Он был сапожником. Как-то к нему подошел профессор музыки и попросил поставить набойки… Сапожник стучит себе молотком и поет… Потом замолчал… Профессор обалдел от его голоса, говорит: “Пой еще”. А сапожник отвечает: “Сеньор, мне некогда заниматься пустяками. Петь, когда жизнь дана нам для того, чтобы ставить подметки?!” Впоследствии этот сапожник стал гениальным певцом…
— Скажи, если ты встретишься с водителем, узнаешь его?
— Факт.
— Еще один вопрос. Когда он остановился на Партизанской улице и пошел за бутылкой, рядом не было ничего приметного?
Подросток снова задумался.
— Я уже сказал: недалеко трамвайная остановка… Еще — киоск…
— Какой?
— “Союзпечать”…
— Спасибо, Максим, — сказал я, радуясь про себя: почти наверняка это было то же такси…
— Да, — вспомнил еще паренек, — на таксишнике были перчатки… Я подумал: во фраер!
Оформив протоколом допрос и пожелав Максиму поскорее выписаться (Бек сказала при этом, что отпустит его завтра), я покинул палату. Зашел к главврачу и позвонил в прокуратуру. Володарский еще не вернулся. А в управлении внутренних дел мне сказали, что передали Карапетян мою просьбу и она выехала в пансионат “Скала”.
Теперь я мог отправиться в железнодорожную больницу, где уже третий день находилась еще одна жертва отравления метиловым спиртом.
“Есть ли связь между ним и теми, кто отравился минувшей ночью? — размышлял я по дороге. — И потом… Максим утверждает, что успел отпить из бутылки граммов сто, не больше. Когда его нашел отец, бутылки возле парня не оказалось или он ее просто не заметил — не до того было… Значит, надо срочно послать на то место людей, обшарить все вокруг… Но не исключено, что ее прихватили с собой те, кто снял с Максима пиджак и обчистил карманы… И наверняка выпили… Выходит, есть еще жертвы! Или жертва, если грабитель был один?”
Главврача железнодорожной больницы Бориса Исаевича Червонного я знал лично. Он был депутатом городского Совета, и мы не раз встречались на сессиях Совета.
— Семен Базавлук поступил к нам позавчера, часов в одиннадцать утра, — сказал Борис Исаевич, перелистывая историю болезни пострадавшего.
— Я могу с ним побеседовать?
— Что вы, Захар Петрович! Он очень плох… Спасти его надежды почти нет.
— Даже так?
— Выпил слишком большую дозу. На пять человек хватило бы!
— Сколько ему лет?
— Тридцать девять… Представляете, на руках трое детей, жена и престарелая мать…
— Где работает Базавлук?
— На железнодорожной станции. Сцепщик вагонов.
— Придется поговорить с его женой.
— Она сейчас здесь, я ее видел, принесла передачу. — Червонный вздохнул: — Не знаю, понадобится ли…
— Как бы пригласить ее сюда, Борис Исаевич? — попросил я. Главврач позвонил в терапевтическое отделение и дал соответствующее распоряжение.
— Странное у нас отношение к пьянству, — покачал головой Червонный, положив трубку. — В России, мол, пили испокон веков. Традиция, так сказать… Заблуждение! Просто не знают истории… В конце прошлого века в России началось наступление на пьянство… Поднялась передовая общественность. Толстой, Достоевский и многие другие… Плоды не заставили себя ждать. За тридцать лет — с середины шестидесятых до середийы девяностых годов — количество потребления алкоголя на душу населения снизилось более чем на одну треть! Представляете? И было самым низким в Европе и в Америке… Посудите сами: в начале века французы пили — в пересчете на чистый спирт — по сравнению с русскими в пять раз больше, итальянцы — чуть меньше, чем в пять раз, швейцарцы — почти в три раза больше, бельгийцы — больше чем в два раза!.. Вот он, миф о европейской умеренности! И суждение, что пьянство — русская болезнь, выдуманный ими, просто-напросто клевета! Скажу более: в тысяча девятьсот четырнадцатом году в России действовал сухой закон. Причем успешно, что поразило Европу… Я уже не говорю о советском времени — двадцатых, тридцатых годах… Мой отец до сих пор вспоминает, что выпить в праздник двести грамм водки считалось уже позором… Самое большее — одну — две рюмки. А в будни — ни-ни! И ведь никакого сухого закона не существовало!
Стук в дверь прервал рассказ.
— Да-да, войдите! — крикнул Червонный.
На пороге появилась женщина с набитой целлофановой сумкой в руках.
— Садитесь, Лидия Ивановна, — предложил главврач.
Он представил меня жене пострадавшего. Та несмело опустилась на стул и спросила:
— Как мой Семен, товарищ доктор?
— Сами видите, делаем все возможное и невозможное, — ответил главврач.
Он старался не смотреть на несчастную женщину. У нее задрожал подбородок, скривились губы — вот-вот разрыдается.
— Но мы не теряем надежды, — попытался успокоить ее Червонный.
— Спасите мужа! — произнесла женщина с отчаянной мольбой в голосе. — До конца жизни буду бога за вас молить!.. Ведь трое сирот останется…
Женщина все-таки не сдержалась, слезы покатились из глаз, она вытирала их широкой, натруженной ладонью.
— Лидия Ивановна, прошу вас, успокойтесь, — поднялся Червонный. — Нате, выпейте водички…
Он протянул ей стакан. Женщина отпила несколько глотков и, судорожно вздохнув, взяла себя в руки.
— Товарищ прокурор хочет кое-что выяснить у вас, — сказал главврач.
