разрушить все, что мы сделали!
— Ох-ох-ох! — воскликнул гость. — Ты словно все еще живешь в дни Джаллианвалы, видишь только свою работу. Ты не знаешь, что делается в стране. Пришло время взглянуть вокруг повнимательнее, надо перестроиться. Сегодня наши враги вовсе не англичане. Индусы! Вот что мы обязаны понять!
Шафи не хотел соглашаться:
— Это безумие! Тогда движение, которое мы с таким трудом развивали, теряет всякий смысл. А ведь это твое детище, твое и других — самых первых. Мы работали под вашим руководством, вы вдохновляли нас. Ваши сердца пылали той же страстью!..
— Да, и вы проделали гигантскую работу, — прервал его Хафиз. — Но мы должны поспевать за временем. Когда возникает новая опасность, приходится менять боевые порядки. В своей ненависти к англичанам мы совсем забыли более опасных врагов — индусов! — Его взволнованный голос срывался.
— Индусы никогда не станут врагами мусульман, — во всяком случае, здесь, в Пенджабе. Никогда! Только фанатики могут поверить в эту дикость!
Хафиз вскочил с места. Костлявый, тощий, он приблизил свое узкое лицо к лицу Шафи и будто навис над его стулом — ястреб над добычей. Палец, которым он грозил Шафи, дергался как наэлектризованный.
— Фанатики?! В свое время нам пришлось стать фанатиками, чтобы уцелеть. Ты толкуешь о Пенджабе, но и Пенджаб не избежит участи Бомбея и Мадраса — там мы уже стали людьми второго сорта, рабочими муравьями в общем муравейнике.
— Но даже там один или два мусульманина входят в правительство, — заметил Шафи.
— Один или два! Прикажете довольствоваться крохами со стола? Нам, управлявшим когда-то всей страной? Мы что теперь, в собак превратились? И кто эти — один или два? Кто, я тебя спрашиваю? Марионетки, подставные лица! Мусульмане, вступившие в Национальный конгресс, — ренегаты! Знаешь ли ты, что конгресс не потерпит никого, кроме своих людей? То же самое произойдет и здесь. Появится конгрессистское правительство — сплошь индусы и парочка мусульман, верных слуг конгресса. Даже сегодня уже в восьми из одиннадцати провинций администрация подчинена конгрессу. Что же произойдет? Они и близко не подпустят мусульман, которые не захотят к ним присоединиться. Джинна разоблачил их: «Индусы ясно показали, что Хиндустан — для индусов». Теперь настало время и нам позаботиться о себе. Мы должны сплотиться, пока еще не слишком поздно. Создать свою собственную страну!
— Новую страну? Не здесь, не в Индии?
— Новое государство! Здесь, в Индии, но отделенное от остальной страны. Это будет полностью мусульманское государство, чистое, незамутненное.
— Но как удастся вытеснить англичан? Почему ты забываешь об этом? Нам никогда не завоевать свободы, если мы станем вбивать клин между двумя религиозными общинами.
Хафиз в отчаянии воздел руки к небу и отвернулся. Он налил и выпил стакан виски. Потом, ослабевший, измученный, упал в кресло. Когда он снова заговорил, голос его звучал едва слышно, словно шорох бумаги по жести.
— Это старая песня. Мы не хотим свободы, которая обречет нас на рабство в стране индусов. Если мы добьемся изгнания англичан, власть унаследуют индусы. А что будет с нами? Мы движемся к собственному порабощению, хуже того — сражаемся за право стать рабами. Вот что тревожит Джинну. Вот что тревожит нас всех.
— Невыносимо даже думать об этом, — сказал Шафи. — Своими руками разрушить то, что далось с таким трудом, — солидарность общин!
— И все-таки это необходимо. Мы, мусульмане, должны сплотиться против всех остальных в Индии, если мы хотим выжить. Сплотиться для борьбы не столько за свободу, сколько за существование. Иначе индусы поглотят нас, мы станем бессильными рабами в стране, которой будут править идолопоклонники.
— Но, поступив так, мы всего лишь сыграем на руку англичанам. Им только того и надо, чтобы индусы и мусульмане были разъединены. Это поможет им властвовать по-старому. Спасительный путь для нас только один — единение, иначе мы не избавимся от англичан.
Хафиз негодующе покачал головой и прищелкнул языком.
— Я поражен, я поражен и опечален тем, что такой человек, как ты, столько видевший и переживший, не понимает веления времени.
Он снова затряс головой, и серебряная прядь волос упала ему на лоб.
— Неужели ты не отдаешь себе отчета в том, что мы обязаны изменить тактику, поскольку изменилась сама опасность, нам угрожающая? — Голос его снова звенел, он продолжал со страстью: — Конгресс добился новых выборов и победил. И что же сделали эти люди, оказавшись триумфаторами? Они ясно показали, что никому нет места в этой стране, кроме их сторонников. Великая Мусульманская лига для них просто не существует. Послушать их, так только конгресс достоин представлять всю Индию — и мусульман, и христиан, и парсов. Короче, или признавай главенство индусов, или убирайся из страны. Кому нужна такая свобода? Не лучше ли терпеть англичан?
— Никогда! — воскликнул Шафи. — Никогда до тех пор, пока я помню Джаллианвалу.
— Да, Джаллианвалу ты помнишь, хотя это было двадцать лет назад. А знаешь ли ты, что произошло в Бомбее во время дассеры[39]? Полиция фактически была заодно с индусами. Я сам видел, как полицейские специально отыскивали в толпе мусульман и стреляли в них. По крайней мере, в Амритсаре они этого не делали. Вот что творится кругом в наши дни, а ты все живешь старыми воспоминаниями!
— Иначе говоря, ты предлагаешь нам прекратить всю работу и распустить Борцов Свободы. Так вы поступили в Бомбее?
Хафиз медленно раскачивался из стороны в сторону, ноздри его расширились, губы втянулись. «Не борец, а злобная крыса», — подумал с презрением Шафи.
— Борцы должны продолжать работу, — произнес Хафиз. — Продолжать с еще большей энергией, но… как национальная мусульманская организация. Нужно исключить всех индусов. Методы наши остаются прежними. Только мишень меняется. Мы должны повернуть оружие против индусов.
— Я не могу понять тебя, — признался Шафи. — В таком случае индусы тоже применят террор в борьбе с нами. А это будет означать только одно — гражданскую войну.
Его собеседник расхохотался. Высокомерно и нагло.
— К этому нам и следует готовиться — к гражданской войне. Нужно смотреть вперед, хоть на год, на два. К этому времени англичане покинут страну, оставив нас на произвол индусов. Что ж теперь — сидеть сложа руки и ждать оскорблений, которые они нам приготовят? На каждый удар мы обязаны ответить десятью. Во имя этого мы будем теперь работать, чтобы убедиться в том, что наш настоящий враг — индусы!
— Мне это не очень по вкусу, — кислым тоном возразил Шафи. — Я не могу согласиться с тем, что мы, всегда выступавшие за единство нации, теперь должны готовить гражданскую войну. Единственный выход мы видели в том, чтобы держаться вместе в борьбе против англичан. В сущности, если бы теории Ганди не были, на мой взгляд, такими противоречивыми — вся эта чушь насчет ненасилия, — я бы присоединился к нему, а не к нашей Лиге.
— Это и привело нас к теперешнему положению, — сказал Хафиз, снова вставая. — Правители, у которых индусы были в услужении, сегодня сами стали рабами. Индусы берут верх. Они подготовили нам западню. Как только англичане вынуждены будут уйти из-за нашего идиотского единства, индусы сразу же захватят власть. О, они умнее нас и собираются ловко нас перехитрить. Вспомни слова Ганди: «В глубине ночи сохраняется свет, в глубине смерти сохраняется жизнь». Скажешь, абсурд? Нет, отнюдь нет. Это типичная уклончивость индуизма, полная бессмыслица словесных формул. Свет во тьме, жизнь в смерти, почему же не насилие в ненасилии? Об этом я и говорю. В глубине гандистского ненасилия таится насилие. Ни с чем не сравнимое насилие. Вот что ждет эту страну — насилие, которое совершат те, кто клянется ненасилием. Индусы готовятся к этому — убивать, давить нас.
Где-то далеко свистнул паровоз. Шафи поднялся и разлил по рюмкам остаток виски. Некоторое время они пережидали, уставясь друг на друга, как усталые борцы на арене, не очень стремящиеся продолжать схватку.
