Ее обыденная интонация совершенно его успокоила. По-видимому, ему просто почудилось.
— Конечно, ты ничего не могла увидеть в темноте.
— Да, уже темнело, когда я вспомнила об этой штуке. И она неудобная какая-то, не поймешь, куда глядеть.
— Тут нужна сноровка, — объяснил он. Потом добавил: — Я все время думал, что она тебя раздражает.
— Кто?
— Малини. Я решил, что тебя рассердило ее появление. Она несколько вульгарна, я полагаю, особенно на первый взгляд. Профессиональная танцовщица, да еще киноактриса… невысокого пошиба.
Он замолчал. Первый раз в это утро Сундари смотрела ему прямо в глаза без всякой улыбки.
— Давай говорить честно, поскольку о таких вещах только так и надо говорить, — сказала она холодно и совершенно спокойно. — По правде говоря, она мне показалась грубоватой, ничего больше я о ней вообще не думаю. Она из тех, кто достоин жалости, и только. С ней можно вежливо разговаривать и жалеть ее. Вряд ли справедливо судить таких людей по обычным нормам — всерьез относиться к тому, что они говорят и делают.
Гопал почувствовал ее неожиданно возникшее превосходство над ним.
— Я не знал, что ты так щепетильна, — сказал он.
— Я вовсе не щепетильна, — ответила она тем же бесстрастным тоном. — Но я хочу, чтобы все было сказано до конца — поставлено на свои места.
Что можно увидеть из тюремной камеры
Кто-то из прежних обитателей Камеры № 23 барака № 7 пробил выбоину в цементе между двумя рядами кирпичей. Просунув туда снятую с кровати доску, Деби вставал на нее, и ему удавалось достать руками до решетки окна, расположенного высоко в стене. Потом оставалось только подтянуться, и можно было увидеть треугольник земли между двумя рядами тюремных бараков. И тогда уж любуйся этой красотой, сколько руки выдержат!
Там, внизу, в тюремном дворе, всегда было оживленно. Люди очищали скорлупу с кокосовых орехов, разбивали их, вытаскивали копру для просушки. Рассматривая этих людей из окна третьего этажа барака № 7, можно было принять их за кули, усердно работающих на процветающей фабрике — замечательной фабрике, где рабочие участвуют в прибылях. Рабочие были неотъемлемой частью царившей здесь атмосферы шума, суеты, деловитости. Эта атмосфера была важнейшим элементом тюремной реформы, затеянной просвещенным правительством и с неподдельным энтузиазмом проводимой в жизнь Маллиган- сахибом.
В середине двора высились две огромных горы кокосовых орехов, похожих на тысячи тысяч уродливых зеленых футбольных мячей, которыми почему-то дали поиграть заключенным, или — если несколько напрячь воображение — на две пирамиды человеческих голов, возведенные Надир-шахом[61] на улицах Дели. Худые и жилистые, с бронзовыми, блестевшими от пота телами, лущильщики стояли в один ряд и ловкими вращательными движениями снимали кожуру, ударяя каждый орех о гвозди, воткнутые в деревянную подставку (при этом надо было не повредить внутренность ореха, иначе их обвинили бы в небрежности), а потом, не оборачиваясь, швыряли гладкие, песочного цвета плоды за спину, к жестяной стенке специального навеса. Слышался только глухой стук падающих орехов.
За ними на корточках рядами сидели колольщики. Одним-единственным ловким ударом легкого топорика они раскалывали орех пополам и заученными, автоматическими движениями переправляли половинки, похожие на коричневые чаши, наполненные блестящей белой мякотью, в деревянное корыто. У их ног медленным потоком струился сок разбитых кокосов. Вокруг корыта в форме подковы располагался еще один отряд человеческою муравейника — эти при помощи кривых тяжелых ножей выковыривали из орехов семена.
Они работали в полном молчании. Всякие разговоры запрещались. Звонкие удары кокосов о жестяную стенку навеса аккомпанировали гнусавым выкрикам тюремщиков и младших офицеров.
— Эй вы, пошевеливайтесь! Кого-нибудь еще поймаю с полным ртом, не миновать порки! Живо, живо, бездельники, сыновья шлюх, насильники сестер! Кончайте жрать, а то все, как один, пойдете в карцер!
Да, да, это был гуркх Балбахадур. Расхаживая с напыщенным видом, он покрикивал, ругался и в то же время успевал пригоршнями набивать рот мякотью кокосов.
Деби-даял с удовольствием разглядывал орудия производства, выданные заключенным: короткие топорики и тяжелые кривые ножи — очень полезные вещи, если разумно ими воспользоваться.
«Как похожа эта толпа на стадо, — думал Деби, — стадо существ низшего порядка, обреченных на безропотное подчинение. Они трудятся с тупым напряжением, их мозг лихорадочно работает во имя единственной цели: как бы припрятать для себя немного зернышек, поэтому они, как ястребы, зорко следят, когда отвернется тюремщик. Души их не чувствительны к оскорблениям, к унизительным тюремным кличкам, они добровольно смиряются с тюремным укладом, помогают своим сторожам, а не противятся им».
Заключенных во дворе было по меньшей мере полторы сотни. А охранников и сержантов никак не больше двадцати. Заключенные держали в руках топорики и резаки. А охранники и сержанты — всего- навсего длинные, тяжелые палки. В подобной ситуации кое-что можно предпринять. Ах, если бы найти здесь надежных людей, таких, как Борцы Свободы! Как легко превратили бы они это послушное людское стадо в организованный отряд, приказали бы подняться по условленному сигналу, разом обрушиться на тюремщиков и разгромить их прежде, чем вооруженная охрана у главных ворот успеет пальцем пошевелить!
«Подойдет ли для этого Гьян, — размышлял Деби, — непротивленец, верный последователь Ганди — правда, осужденный за убийство? — Он с сомнением покачал головой. — Нет, Гьян не годится. Это типичный молодой индиец, нерешительный, вечно ищущий новые пути отступления, новые доктрины, лишенный твердых убеждений. Гьян посвятил себя, как он сам говорил, истине и ненасилию. Обет ненасилия уже нарушен, как долго он прослужит истине?»
Если бы мог он положиться на Гьяна, вдвоем они легко подняли бы заключенных против начальства. Он уцепился за эту мысль и стал обдумывать детали общего мятежа.
Все было бы сделано мгновенно. Лучше всего избрать то время, когда Маллиган совершает обход. Очень важно обезвредить Маллигана в первую очередь. Дальше все пойдет как по маслу, почти само собой. От гуркха Балбахадура, старшего тюремщика, также надо будет избавиться. Но это он, Деби, прибережет для себя. Это частное, даже сугубо личное дело. К созревшему у него плану оно не имеет отношения.
Деби все еще висел, уцепившись за решетку. Руки его дрожали, сильная боль пронзила правое плечо, ладони покрылись крупными каплями пота. Но все эти признаки физической усталости его не тревожили. Он пренебрегал ими и все внимание концентрировал на том, что происходит внизу.
Заключенные были совершенно голые, если не считать набедренных повязок, поддерживаемых веревочными поясами, и цепей, окружавших их шеи. Некоторые носили эти цепочки с гордостью, как знак отличия.
Два человека выделялись из толпы — они были одеты в серые тюремные рубахи и штаны с ярко- красными буквами на груди и на спине. Один из них был Гьян, Другой — Гхасита, Большой Рамоши. Оба они сидели в ряду колольщиков, оба орудовали короткими смертоносными топориками, которые с одинаковым успехом способны раздробить и кокосовый орех, и череп.
Наверно, таким же орудием Большой Рамоши убил человека, предавшего его, убил прямо на базарной площади. Он сам с гордостью рассказывал об этом всем и каждому. По его понятиям, он исполнил свой долг и теперь стойко сносил неизбежные последствия. Он ведь был лишь орудием Веталы — бог покарал того, кто предал его верного слугу.
Деби-даяла предал фактически его собственный отец. На суде выяснилось, что именно по его жалобе искали пропавшую взрывчатку и вследствие его новой жалобы верховному комиссару на бездействие местной полиции был совершен налет на Клуб Ханумана.
