Этот господин и говорит как Ямаки. Казалось, в любой момент может оскалить зубы и присвистнуть.
«Нет, нет, — возразил себе Деби, — он все же не похож на Ямаки. Он толст, мягок и потлив. Ямаки тверд как дерево, энергичен — солдат до кончиков пальцев. А этот слишком занят своим скоропостижным бригадирством, чтобы быть настоящим солдатом». Деби не мог отделаться от мысли, что всего несколько недель назад этот самый бригадир служил англичанам, подлизывался и болтал пошлости такого же сорта. Этот человек вызывал гадливое чувство. Порабощенная Индия породила его: таким все равно, кому служить — монголам, англичанам, японцам. Сколько подобных тварей в Индии? Тысячи и тысячи. Может быть, поэтому показался он Деби таким знакомым — олицетворение традиционного, въевшегося в душу индийского подобострастия?
— Даже у англичан нет выбора… Даже Черчилль был вынужден… — продолжал между тем толстяк.
Деби, по-видимому, пропустил какие-то важные звенья в цепи его рассуждений.
— Что был вынужден Черчилль? — поинтересовался Деби.
— Ну как же — когда немцы напали на Россию, он немедленно встал на сторону русских: «Враги нацизма — друзья Британии». Нам следует брать уроки у наших врагов. Каждого, кто сражается с англичанами, — немцев, японцев — мы должны рассматривать как друзей. Надо помогать им, сражаться на их стороне. Это долг всех патриотов.
— Разумеется, разумеется, — счел за благо подтвердить Деби-даял достаточно воодушевленным тоном. К часовому на пороге его номера присоединился еще один солдат. Они болтали между собой по- японски.
— Нам с вами обоим повезло. Мы пользуемся доверием, занимаем ответственное положение. Не сомневаюсь, что сам Нэтаджи захочет повидаться с вами. Хотя он так занят! Слишком мало времени и слишком много забот. Я рад, что именно мне поручили побеседовать с вами, прежде чем вы отправитесь домой. Главное я хочу повторить: абсолютная преданность общему делу. Мы обязаны каждым поступком доказывать наш энтузиазм. К этому нас призывает Нэтаджи. Если бы вы знали, как я вам завидую, как я хотел бы быть на вашем месте!
«Чтобы ты мог совершить еще одно предательство, — подумал Деби-даял, — перейти на сторону англичан и запеть другие песни».
Бригадир все еще жужжал. У него и голос какой-то жидкий, словно у евнуха. Может, он из таких? Не исключено — вон какие у него круглые бедра и одутловатая круглая физиономия. Неужели кто-нибудь — японцы или англичане — верит этому типу?
Толстяк встал и подтянул штаны, стараясь втиснуть живот под ремень. Потом он надел шлем английского образца с японской кокардой, поклонился и протянул руку.
— Я считаю для себя честью встретиться с вами, человеком, доказавшим свой энтузиазм, принесшим жертвы на алтарь своей родины — нашей родины.
Деби-даял коснулся влажной руки, пухлой и легкой, как кусок несвежего пирожного. И ему стало противно.
Вот в чем беда Индии — стыд и печаль, которые вызывают встречи с людьми такой породы. Они олицетворяют все гнилое и испорченное в стране, всю слабость, разложение, ложь. Деби незаметно вытер руку.
— Вот еще что, — добавил бригадир, — запомните: отныне вы будете под неусыпным наблюдением — у нас есть люди повсюду. О вашей деятельности мы будем судить по результатам. Если результаты нас разочаруют, то… то вряд ли нужно объяснять вам, что за этим последует.
— Разумеется, не нужно, — ответил Деби-даял.
— Главное внимание следует уделить уничтожению речного флота в Восточной Бенгалии. Жизнь этой провинции полностью зависит от местных водных перевозок.
Все это Деби уже слышал от самого полковника Кемпитая, говорившего по-английски с американским акцентом. Они хотят ослабить Индию, помешать англичанам закрепиться в стране. Средством сообщения в устьях двух величайших рек Азии остаются только крестьянские гребные лодки и каноэ. Население прибрежных деревень живет как амфибии. Уничтожение этих суденышек парализовало бы жизнь целого района.
Взрывать мосты, уничтожать самолеты — это занятие иного рода. Деби ужасался при мысли, что ему придется нарушить мирную жизнь бенгальских бедняков-земледельцев, чтобы они под угрозой голодной смерти не сопротивлялись японскому вторжению в Индию.
— Ваша… э… ваша биография делает вас весьма уязвимым, — не унимался бригадир. — Было бы излишним объяснять такому интеллигентному человеку, как вы, что, окажись ваше поведение… э… непредвиденным, индийская полиция тотчас же будет уведомлена о том, кто вы такой и чем занимаетесь. Вы понимаете, как просто передать подобные сведения заинтересованным лицам.
— О да.
— Прощайте, — наконец сказал бригадир. Он отвесил еще один японский церемонный поклон, согнувшись, насколько позволил живот. Шея его благодаря этому оказалась в наивыгоднейшем положении для выполнения «гильотинирующего» приема — мгновенного удара ребром ладони. Один молниеносный взмах рукой — и бригадир прекратил бы патриотические излияния. Деби-даял поклонился в ответ.
— Прощайте! Чало — Дели!
— Чало — Дели!
Эта встреча отрезвила Деби. Не способен же он опуститься до подобной степени! Можно понять Маллигана, можно понять и Ямаки. Даже Шафи, в конце концов, можно понять. Но бригадир?!
Через несколько дней Деби получил еще один удар. На этот раз словно кто-то нарочно перевернул медаль, чтобы показать ему ее оборотную сторону. И сразу стало ясно, насколько мала разница между двумя бандами завоевателей. Что омерзительнее — безобразные пятна, проступающие на белом фоне, или едкая желтизна?
Он никогда не мог без ужаса смотреть на человеческое горе — грязь, нищету, голод, болезни. Но теперь, когда он в толпе тысяч и тысяч беженцев пробирался из Бирмы в Индию, эти бедствия обступили его со всех сторон. «Ни одна держава, оккупировавшая другую страну, не уронила свой престиж столь низко, как Англия при паническом бегстве из Бирмы, — рассуждал про себя Деби-даял. — Это было еще безжалостнее и ужаснее, чем массовое убийство в Амритсаре».
Высокомерный, вспыльчивый, жестокий человек, сгоряча отдавший пулеметчикам приказ стрелять в толпу, был все-таки не так подл, как властители Бирмы. Маска самодовольства после поражения слетела с них, и они показали себя во всей красе, проведя четкое разграничение между темнокожими и белыми.
Оставят вас на погибель или спасут — зависит исключительно от цвета вашей кожи, с горечью рассказывали ему беженцы. Это уже не принцип «сначала беглые», это принцип «только белые». Если японцы уничтожат всех остальных, это для них не имеет значения.
«А как же с кодексом законов? А как же с надменными разглагольствованиями о бремени ответственности, возложенной на белых людей?» — думал Деби-даял. Чешуя многовековой цивилизации сползла. Женщины или дети, старые или больные — все это неважно. Единственный критерий при эвакуации — цвет кожи.
Горечь и гнев Деби росли, когда он слушал рассказы беженцев о дискриминации. В прежние времена при всей своей ненависти к английскому господству он все же восхищался традиционно присущим англичанам, по его мнению, чувством справедливости. Это могло показаться смешным, но Деби стало стыдно за англичан, когда он увидел эвакуацию из Бирмы.
Еще до падения Рангуна крупнейшие торговые компании подали пример, начав эвакуацию жен и детей чиновников-европейцев. Вскоре после этого бирманское правительство «выполнило свой долг», иначе говоря, организовало отъезд семей бирманских чиновников.
Индийцам предоставлялось выбираться как угодно. Получилось так, что они здесь тоже чужеземцы, пришедшие в страну вслед за английскими хозяевами под сенью британского флага. Бирманцы ненавидели их, во всяком случае, не меньше, чем англичан. Стоило англичанам уйти, как индийцы и все их имущество оказались во власти местных хулиганов. Пока побитая бирманская армия улепетывала с фронта, а правительственное радио призывало население сохранять спокойствие и не поддаваться панике, огромные толпы беженцев текли по всем дорогам.
