повыбивало?
—
Помолчи!
Стеша обогнула меня и легонько толкнула что-то, оказавшееся дверью. И я сразу же прикрыла глаза обеими ладонями — настолько ослепительно ярким был свет, хлынувший из просторной комнаты, в которую в вошла, ничего толком не соображая.
—
Свободна! — прозвучал властный и не лишенный некоторой приятности мужской голос. Я было уже собиралась развернуться на сто восемьдесят градусов, но тут же сообразила, что команда адресовалась не мне, а Стеше.
По легкому шевелению воздуха я поняла, что Стеша пронесла мимо меня свое роскошное тело и временно (а может быть, и навсегда — к этому я уже относилась философски) исчезла.
Постепенно привыкнув к свету, бившему через широкое — практически на всю стену — окно, я огляделась. Поскольку в этот странный дом, в который по иезуитской логике Паулины мне надо было стремиться всей душой, я попала в состоянии полного беспамятства, то теперь лихорадочно наверстывала упущенное, силясь представить себе, где же я очутилась. Однако зацепиться взглядом за что-то характерное мне так и не удалось. Обычная комната. Судя по ветвям здоровенного эвкалипта, бившимся в окно, на последнем этаже. Обшитые деревом стены. Длинный стол, явно не письменный, но и не обеденный. На столе — какие-то бумаги, папки с тесемками, черный телефонный аппарат… За столом — самый обычный мужчина лет сорока — сорока пяти в песочного цвета тенниске «сафари» и смешной белой панаме, делавшей его похожим на юнната-пере- ростка, но без пионерского галстука нетрадиционного сачка для ловли бабочек. Сходство с юным натуралистом усиливали круглые очки в коричневой костяной оправе, делившие тонкий, хрящеватый нос мужчины на две части. О таком типе лиц один мой автор, упорно не желавший выражаться штампами, писал: «Одногорбый верблюд носа на выжженной пустыне лица».
Когда-то мне это казалось словесным вывертом!
По мере того, как я постепенно решала свои офтальмологические проблемы, мужчина в панаме доброжелательно и даже не без внутреннего тепла во взгляде осматривал меня поверх очков зеленоватыми круглыми глазами.
—
Доброе утро, Валентина Васильевна!
—
Здравствуйте.
—
Садитесь, пожалуйста.
—
Благодарю.
—
Вы можете называть меня Игорь Валерьевич.
—
Вы в этом уверены?
—
Простите?
—
Насколько мне известно, процедура допроса исключает необходимость обращения по имени-отчеству.
—
Я пригласил вас не на допрос.
—
А на что вы меня пригласили?
—
На беседу. Надеюсь, вам понятна разница между допросом и беседой?
—
В принципе да, — кивнула я. — Но есть некоторые детали, которые я бы хотела уточнить. Например, вчера вечером человек, который меня допрашивал, пригрозил, что если я буду нарушать процедуру допроса, он изобьет меня резиновым шлангом. А что пообещаете мне вы, если я нарушу процедуру беседы?
—
В принципе то же самое, — приветливо улыбнулся мужчина. — Вас что-то не устраивает в этой процедуре?
—
Вы что же, на курсах переквалификации другую меру наказания не проходили? — Я всплеснула руками. — Только избиение резиновым шлангом?
—
Почему же не проходили? — Мужчина пожал плечами. — Мы все проходили, Валентина Васильевна. И расстрел, и повешение, и удушение с помощью обычного полиэтиленового пакета, и электрошок, и утопление… Достаточно или добавить еще кое-что из пройденного материала?
—
Вполне, — кивнула я, внутренне передернувшись, но стараясь тем не менее выглядеть этакой бодрой идиоткой, даже не понимающей, с кем ее свела судьба. — После того как вы зачитали перечень наказаний, избиение резиновым шлангом представляется мне обычным гидромассажем.
—
Ведь вы испугались, не так ли?
—
Вы хотите сказать, что садизм вы тоже проходили?
—
Вы нарушаете процедуру беседы, Валентина Васильевна.
—
Естественно, испугалась! — быстро поддакнула я. — Меня слишком мало для такого количества устрашений. Объясните толком, что вам от меня нужно?
—
Ваше доверие. Полное и безграничное.
—
Вы что же, собираетесь на мне жениться?
—
Не тратьте, пожалуйста, мое время! — Мужчина в панаме говорил абсолютно спокойно. — Я внимательно изучил протокол вашего допроса и теперь хочу, чтобы вы рассказали мне все, с самого начала, но уже в форме монолога. Постарайтесь ничего не упустить. В ваших же интересах сделать так, чтобы я вам поверил.
—
С какого именно начала?
—
С того самого, как вы впервые оказались в кабинете у председателя КГБ СССР.
—
Странно как-то получается: зачем вам выслушивать от меня то, что прекрасно знает ваш начальник?
—
Андропов не мой начальник, — сухо ответил мужчина.
—
Значит, вы не из КГБ?
—
Совершенно верно.
—
А откуда?
—
Я бы мог не отвечать на ваш вопрос… — Мужик в панаме многозначительно кашлянул. — Причем сразу по нескольким причинам, главная из которых заключается в том, что это не ваше, Валентина Васильевна, собачье дело…
—
Истинная интеллигентность всегда проявляется не сразу, — пробормотала я себе под нос и, увидев, как подернулись дымкой его круглые глазки, тут же поспешила внести ясность: — Это не я, — так говорила моя бабушка…
—
Давайте я вам кое-что объясню, Валентина Васильевна. — Взгляд юного натуралиста в панаме был по- прежнему доброжелательным. Все равно, как если вас обкладывают девятиэтажным матом, но при этом совершенно не нервничают и даже улыбаются. Так сказать, нежно матерят. — Возможно, эти объяснения избавят меня от ваших дурацких реплик. Я — офицер ГРУ. Вам нужно расшифровывать эту аббревиатуру?
—
Если можно, — кивнула я. — Любой шедевр лучше воспринимать в оригинале. Так, во всяком случае, меня учили в университете.
—
Главное разведывательное управление Генерального штаба Советской Армии. Сокращенно — ГРУ, — не теряя самообладания, по слогам выговорил юннат. — Не путайте нашу организацию с КГБ, Валентина Васильевна. Это принципиально разные службы, хоть и служат интересам одного государства…
—
Ну да, конечно, — в очередной раз кивнула я, пытаясь хоть как-то поддержать светскую беседу. — Все равно как абвер и гестапо…
—
Не совсем так, — спокойно поправил мужчина в панаме, продолжая рассматривать меня в упор. — Все равно как абвер — военная разведка и б-е управление РСХА — разведка политическая. Первой, раз вы уже решили прибегнуть к подобным аналогиям, руководил адмирал Вильгельм Канарис, а второй — бригадный генерал Вальтер Шелленберг.
