Эй, грабь, круши!
На рассвете 10 мая 1940 года вермахт вторгся в Бельгию, Голландию и Люксембург (в три маленькие страны, чей нейтралитет Гитлер обещал уважать) и ринулся на запад и на юг. Огромная дуга серых полевых мундиров и похожих на совки для угля касок развернулась на 175 миль, от Фризских островов в Северном море до казематов «линии Мажино». В суматохе войны для прессы всегда трудно сориентироваться в том, что происходит, но тут комментаторы столкнулись с революцией в военной технологии, с армией крупповских танков. Как заметил Уильям Л. Ширер, она была «беспрецедентна по размеру, концентрации, мобильности и ударной силе. Вытянувшись в три колонны на сотню миль, головые танки начали просачиваться в Арденнский лес, когда самые задние из них были далеко за Рейном». На пятый день французская оборона была прорвана. Две немецкие танковые дивизии переправились под Седаном через Маас по понтонному мосту; к вечеру их плацдарм на западном берегу уже имел в ширину 30 миль, а в глубину – 15. Новый британский премьер-министр Уинстон Черчилль вылетел 16 мая в Париж, чтобы спросить главнокомандующего генерала Мориса Гамелена: а где же у него стратегический резерв? Гамелен пожал плечами и ответил: «А нигде». В течение семидесяти двух часов непрерывный поток семи танковых дивизий с ревом двигался на запад через осевшие, четвертьвековой давности траншеи Гинденбургской линии и уже были в 50 милях от Ла-Манша. Британский экспедиционный корпус, все бельгийские боеспособные войска и три французские армии охватило плотное кольцо крупповской стали. В субботу 18 мая Черчилль отозвал свои войска с Ближнего Востока. «У меня нет ощущения, что для спокойствия Англии достаточно здешних войск, если иметь в виду, что на нас могут сбросить большой парашютный десант», – докладывал он главе Генштаба.
В то же день баварский торговец картинами Артур Рюман завтракал в фешенебельном дюссельдорфском клубе с тремя рурскими промышленниками. Никто не знал, что свободно катившаяся волна фронта начинает застывать. Когда масшатбы успеха стали явными, генерал Йодль наспех набросал в своем дневнике: «Фюрер вне себя от радости». Рюман тоже вел дневник, и в некоторых отношениях его дневник не менее ценен для истории, чем генеральский. Как и Йодль, Рюман в этот день чувствовал себя бодро, хотя и совсем по другой причине – в прошлом он не скрывал своего критического отношения к режиму, и ему становилось все труднее зарабатывать на жизнь. Последнее время он работал искусствоведом, и вот как будто появился выгодный заказ. Его пригласил позавтракать управляющий завода «Хейнкель» Любс, опытный коллекционер. Рюман представлял владельца ценной картины и очень рассчитывал получить комиссионные. Он потерпел неудачу. Так же как Британский экспедиционный корпус, бельгийцы и французы, он стал заложником прорыва немецких армий под Седаном.
Во время завтрака в их отдельном кабинете зазвонил телефон. Любс поднял трубку. «Сюда собирается прийти молодой Крупп», – сказал он, обернувшись. И только они успели отложить в сторону салфетки, как вошел Альфрид. Ему представили историка искусства, но времени для разговоров не было, так как все хотели послушать последние известия. Они перешли в соседнюю комнату и столпились около приемника, стоявшего на маленьком столике. Кто-то принес карту. Ее развернули и принялись отыскивать на ней названия, которые перечислял диктор, рассказывая о глубине прорыва сил вермахта. В коммюнике пока еще не упоминалась Франция, но «в Голландии, – записал Рюман, – положение настолько упрочилось, что влиятельные члены промышленных кругов уже могли подумать о поездке туда. Оживление этих господ возрастало прямо на глазах: приемник выключили, и все четверго принялись тыкать пальцами в какие-то районы Голландии». Они возбужденно переговаривались: «Вот он, этот городок. Там Мюллер – он ваш». «Вот тут герр Шмидт или Хюбер… у него было два завода, мы его арестуем». Альфрид сказал кому-то: «Эта фабрика – ваша».
Короче говоря, они словно услышали средневековый клич «На позор и разграбление!», клич тевтонских разбойничьих орд XIV века. Стоявший позади них Рюман даже вздрогнул. Позднее он поделился своим впечатлением: «Они напомнили мне стервятников, слетевшихся на падаль, и, поверьте, это не могло не потрясти человека вроде меня, историка искусства, который посвятил свою жизнь культуре».
Полный отвращения, он тронул своего хозяина за плечо и сказал: «Господин Любс, разрешите мне откланяться. Я тут, кажется, лишний». Он понимал, что теряет комиссионные, которые были ему необходимы, «но в ту минуту о них не думал». Любс торопливо звонил в управление своего завода по поводу специальных паспортов для него и остальных, а те все еще разглядывали карту. Рюман тихо вышел и в следующий раз встретился с Альфридом только в Нюрнберге, как свидетель на его процессе. После процесса доктора Рюмана в Эссене насмешливо называли «почтенный антиквар», но его не так просто было выбить из седла. Автор четырех книг, он был обладателем ученых степеней университетов Берлина, Мюнхена и Гейдельберга. Весной 1940 года, когда он описал вышеупомянутый эпизод в своем дневнике, ему было пятьдесят два года; во время последнего пребывания в Мюнхене автор этой книги встречался с престарелым Рюманом, который все еще отличался ясностью ума.
Еще до вторжения в Польшу фюрер предложил немецким промышленным магнатам составить списки их собственности, потерянной в 1918 году, и Густав попросил о возвращении ему его имущества в Лотарингии. Веймарская республика уже выплатила ему компенсацию за эту потерю, однако его просьба выглядит вполне пристойно по сравнению с тем, что произошло на самом деле. Когда сопротивление союзных войск было сломлено, условия кардинально изменились. Уже не требовалось никаких юридических прав на вражескую собственность. Достаточно было первым явиться туда и заручиться содействием военных властей. Разумеется, это был чистейший грабеж. Формально мародерство прикрывалось фиговым листком «сдачи в аренду», но, подобно большинству фашистских фиговых листков, и этот был совершенно прозрачен и никого не вводил в заблуждение. Когда потрепанная французская армия откатилась назад к Виши, Геринг через оперативный отдел вооруженных сил послал Круппу секретные инструкции с указанием, что «одной из целей руководства немецкой экономики является усиление немецкого влияния в иностранных предприятиях. Пока еще не ясно, как отразится заключение мира – и отразится ли оно вообще – на передаче акций и т. п., однако уже теперь совершенно необходимо использовать каждый удобный случай для проникновения немецкой экономики за границу даже во время войны». Главное управление фирмы Круппа в свою очередь известило всех ее представителей, разъезжавших по оккупированным странам, что «крупповские интересы при каждой возможности должны всемерно расширяться» и что «сведения необходимо собирать заблаговременно, а сообщения о подходящих предприятиях следует отправлять в Эссен немедленно».
Особое положение фирмы в вооруженных силах повышало ее шансы на роль эксплуататора. Несомненно, что одного лишь ее высокого престижа было достаточно, чтобы гарантировать ей львиную долю добычи. Но долг рейха перед Круппом продолжал расти. Агенты, оставленные в Нидерландах после того, как прекратилось нелегальное производство подлодок, проектировавшихся там в конструкторском бюро, могли сообщать оккупационным властям о тайных складах, где хранились ценные образцы вооружения. Нередко они провожали их представителей к этим тайникам. Голландцы, конечно, считали это проявлением грубости – не будь они так терпимы и гостеприимны, флот военно-морских сил никогда бы не достиг своей нынешней мощи, – а военные губернаторы были благодарны. Еще большую роль сыграло то, что Альфрид состоял в двух официальных организациях, учрежденных для планомерного прибирания к рукам военной добычи, – в Имперском объединении по железу (РФЕ) и в Имперском угольном объединении (РФК).
Как заместитель председателя РФК, Альфред занимал выгоднейшую стратегическую позицию, однако его роль в РФЕ была даже значительнее. Созданная на третий год войны, эта ассоциация представляла собой одну из тех полуавтономных клик, которые именем фюрера присваивали себе абсолютную власть. В связи с этим своим назначением Альфрид отправил отцу ликующее послание:
Милый папа!
Большое спасибо за твое письмо от 26 мая.
Доктор Мюллер и я были вчера у рейхсминистра Шпеера, который сразу же принял меня в совет по вооружению. Более того, он сообщил мне, что он совместно с рейхсминистром экономики предложил мою кандидатуру на пост вице-председателя Имперского объединения по железу, которое сейчас организуется. Я дал свое согласие главным образом потому, что, по моему глубокому убеждению, фирма «Крупп» должна играть ведущую роль в этой новой организации рейха.
Господин Шпеер обещал снова побывать в Эссене, но пока еще он не может точно назвать дату.
