фюрера в случае его смерти, проработают все частные вопросы.
За четыре дня до Рождества они сделали династии Круппов подарок. Сверкающий черный «мерседес» притормозил возле кроваво-красных буков крупповского замка, и один из «паркетных солдат» рейха – безукоризненно вылощенных частей СС – отстегнул прикрепленный ремнем к кисти руки кейс. Дворецкий Карл Дорман придержал дверь; посыльный проследовал в библиотеку и вручил Густаву большой конверт. Письмо гласило:
Л и ч н о
Дорогой господин фон Болен!
Уже две недели, как я устно проинформировал рейхсминистра д-ра Ламмерса о том, что фюрер желает, чтобы «закон о Круппе» в полной мере предусматривал сохранение крупповского фамильного предприятия. Рейхсминистр д-р Ламмерс обещал мне, что устно обсудит с Вами суть дела. Он с удовольствием приедет в Эссен, тем более что он еще ни разу не видел заводов.
Я сердечно желаю Вам, Вашей семье и Вашим заводам всего наилучшего в Новом году, прошу не забывать. Всегда Ваш
Мелкий шрифт потребовал времени, но к Новому году письма Бормана и Густава нашли друг друга, а Альфрид регулярно советовался с Ламмерсом. В составлении проекта «закона о Круппе» Ламмерс действовал как конституционный провидец. 9 января 1943 года Густав писал:
«Дорогой Борман, мой сын Альфрид и я разговаривали сегодня с д-ром Ламмерсом и достигли полного взаимопонимания. Пользуюсь возможностью сообщить Вам об этом и в то же время с благодарностью подтвердить получение Вашего доброжелательного письма от 31 декабря. Альфрид в ближайшее время вместе со своими нотариусами представит на рассмотрение господину рейхсминистру Ламмерсу необходимые документы. Моя жена и я шлем Вам и Вашей семье наилучшие пожелания в 1943 году. Пусть это будет годом благосостояния и благополучия для нашего народа и особенно для нашего фюрера как символа страны.
Хайль Гитлер!
Ваш
Добрые пожелания Густава фон Болена унд Хальбаха не помешали русским уже через двадцать четыре часа начать второе зимнее наступление. В восемь часов утра 10 января 1943 года. в тот самый час, когда старший сын Густава завтракал с пятью чиновниками из Берлина, дебатируя по поводу наделения крупповской династии особым статусом, потому что семья всегда снабжала рейх самым лучшим оружием, фронт русских войск вокруг Сталинграда накрыл противника непрерывным оглушительным грохотом 7 тысяч орудий советской артиллерии. Попавшие в котел 22 фашистские дивизии оказались безнадежно отрезанными.
В самом городе, который русский диктатор в 1925 году назвал своим именем, все было разрушено. Немцы находились в кровавом кольце. Оно сомкнулось еще в ноябре, и 330 тысяч немцев попали в окружение. «Теперь, – сурово впечатывала слова «Красная звезда», – они не увидят света белого, у них в запасе 25–30 патронов на день, они открывают огонь только тогда, когда их атакуют… Здесь, в темных холодных руинах города, который они разрушили, они встретят отмщение; они его получат под грозными звездами русской зимней ночи». Даже «Юнкерсы-52» были не способны пробиться, чтобы доставить им боеприпасы и другие необходимые вещи. Когда Паулюс сдался русскому лейтенанту, уцелели лишь 80 тысяч; почерневшая земля «лунного пейзажа» и жалкие, дрожащие на лютом морозе существа. Фюрер объявил трехдневный общенациональный траур. Вновь и вновь из радио в гостиной на втором этаже виллы «Хюгель» раздавался похоронный марш из «Зигфрида» и «Был у меня товарищ».
24 февраля Альфрид был в столице, пробивая свой закон о наследстве, когда в первый раз DNB – Немецкая служба новостей – употребила зловещее выражение «гибель богов». А Густав в этот же день написал Ламмерсу в высшей степени запутанное письмо – и тоже только в заботах о своем достоянии.
Здоровье Густава быстро ухудшалось. Его нервозность стала более выраженной, и впервые в жизни он начал проявлять небрежность к своему внешнему виду; время от времени он мочился в брюки и не давал себе труда их сменить. В одиночку Альфрид организовал новое наступление на Ламмерса, Бормана и самого фюрера. У них для него не было времени. Первоначально Густав наметил свое официальное отречение на 31 марта. Потом он отсрочил его на три месяца, но из Восточной Пруссии по-прежнему не было никаких известий. Мысли Волка по-прежнему занимали сражения под Харьковом, Таганрогом, Брянском, Смоленском и Киевом, все до единого проигранные вермахтом, а также потеря Северной Африки и Сицилии, вторжение союзников в Италию и свержение Муссолини, которое породило в «логове» глубокое уныние. В конце концов, 12 ноября 1943 года, уверовав, что русских удалось остановить и что союзники застряли в Салерно, Гитлер выбрал время заняться внутренними делами и поставил свою подпись на документах, решавших судьбу фирмы «Крупп». Перечислив исключительные заслуги крупповской династии, ее вклад в три агрессивные войны, развязанные Германией, фюрер в числе прочего постановлял, что: «Владелец семейного состояния Круппов получает право использовать это состояние в семейном предприятии, для наследования которого устанавливается особый порядок». А также что: «Владелец означенного предприятия будет ставить фамилию Крупп перед собственной фамилией».
На следующий день «паркетный солдатик» – элегантный эсэсовец – доставил исторический указ на виллу «Хюгель», а еще через два дня, хмурым утром 15 ноября, на холм поднялась длинная вереница лимузинов «мерседес». Нацистские гауляйтеры, высокопоставленные гестаповцы, руководители СС, генералы, адмиралы и, что самое важное, юристы фирмы были встречены Густавом, Бертой и Альфридом в большом зале. Кресло старого Круппа поставили в нескольких шагах от туалета, и с двух сторон вытянулись лакеи, внимательно следя, не понадобится ли их помощь. Вставать принцу-консорту не понадобилось – собственно говоря, даже его присутствие было не обязательно, так как юридически фирма принадлежала не ему, а Берте.
Обязательным было присутствие только двух лиц: «пушечной королевы» и будущего «пушечного короля». Первой поднялась Берта. В свои пятьдесят семь лет она все еще была энергичной, полной сил женщиной, и, глядя в документ, составленный ее поверенным, она твердым голосом произнесла: «Я отказываюсь от владения семейным предприятием в пользу моего сына Альфрида, который таким образом, согласно статуту, основанному на указе фюрера, становится владельцем семейного предприятия». Одной фразой лишив наследства своих детей – Бертольда, Харальда, Экберта, Ирмгард, Вальдграут, вдову Клауса и его сына Арнольда, – Берта продолжала: «В соответствии с указом фюрера с того момента, когда мой сын станет владельцем фирмы, он будет носить имя Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах». Улыбнувшись своему первенцу сияющей улыбкой, она села. Альфрид встал. «Я полностью согласен с заявлением моей матери, – сказал он спокойно, – и вступаю во владение семейным предприятием». Наступила долгая внушительная пауза. Альфрид обводил взглядом свидетелей, но тут Густав испортил торжественность минуты. Когда взгляд Альфрида Круппа остановился на Густаве, руки старика нервно задергались. Два лакея мгновенно подхватили его под локти и почти унесли в ватерклозет. Среди неловкого молчания был слышен звук льющейся воды.
Lex Krupp («закон о Круппе») был опубликован в «Рейхсгезетцблатт» – в бюллетене законов Германии – 23 ноября 1943 года. Три недели спустя члены совета директоров фирмы его ратифицировали. Затем фюрер официально утвердил этот акт передачи фирмы, и на рождественской неделе Густав с помощью Берты кое- как накропал последнее в своей жизни связное письмо. Адресовано оно было, разумеется, Адольфу Гитлеру.
Мой фюрер, от 12 ноября 1943 года Вы дали свое согласие на присвоение семье Крупп особого принципа наследования и 21 декабря 1943 года утвердили статут семейного предприятия.
Этим Вы осуществили заветное желание, которое моя жена и я лелеяли долгие годы, и тем самым успокоили наши сердца относительно будущего заводов Круппа. Сохранение заводов Круппа в руках одного владельца и тем самым возложение полноты ответственности на одного члена семьи было желанием деда моей жены Альфреда Круппа. Осуществление этой цели стало полным выражением его воли, согласно
