знамя Святой Девы и крикнул своим людям: «Вперед во имя господа и святого Георгия! Сегодня вы убедитесь, что я славный рыцарь!» Все это происходило утром 25 сентября 1396 года Христианское войско преисполнилось доблести и уверенности, начались крики: «За господа и святого Дени!» Рыцари Европы галопом помчались вперед с развевающимися вымпелами.
Какое-то время казалось, что их безрассудство принесет успех, так как крестоносцы пересекли ложбину и взобрались на холм, где стоял противник. Они погнали назад и начали рубить иррегулярную турецкую пехоту и легкую кавалерию, с которой столкнулись. Они прорвали вражескую позицию, которую прикрывал лес заостренных кольев, и уже готовились праздновать победу, когда случилось несчастье. Совет Сигизмунда был вполне разумным. Христиане утомились после своего броска, они взмокли под тяжелыми латами, и теперь крестоносцы с ужасом увидели огромные силы тяжелой кавалерии Баязида, ожидавшие их за холмом. Рыцари спешились перед турецкими заграждениями. Хуже того, главные силы венгров оказались слишком далеко позади и не могли помочь им.
Такой грубый тактический промах, в результате которого армия крестоносцев оказалась разделенной на два слабых отряда, стал неожиданным подарком Баязиду. Он отдал приказ наступать. Кавалеристы спаги издали дикий рев, тысячи копыт загрохотали по земле, и дезорганизованные, растерявшиеся французские рыцари были изрублены на куски. Турецкий поэт Юсфи Меддах писал: «Звук турецких труб взмыл к небесам. Над их головами зазвенели мечи. Удары сыпались безостановочно, словно дождевые капли. Прекрасные воины, сжимавшие в руках палицы, наносили удары с ужасным грохотом. Стрелы падали, как дождь. Воины искали разлетевшиеся стрелы, трусы искали спасения, бросая колчаны». Шесть раз знамя Святой Девы падало на землю, и шесть раз его снова поднимали. Однако натиск оттоманов был слишком силен. Когда адмирал де Вьенн, собравший своих крестоносцев под знаменем, получил удар саблей и погиб, французские рыцари сдались. Вскоре сдались и венгры. Пустившийся в безоглядное бегство Сигизмунд сумел пробиться к Дунаю, прыгнул в лодку и спасся. Потом он напыщенно заявил: «Мы потеряли гордость и цвет Франции. Если бы они послушались моего совета, мы сумели бы разбить противника».
Чуть позднее, в тот же день, оттоманский султан отдал новый приказ. Узнав о размерах своих потерь, Баязид пришел в ярость. Особенно его взбесила груда тел мертвых турок в лагере крестоносцев, которые перебили всех взятых в плен до начала боя. Он решил отомстить. Все пленные, за исключением самых знатных рыцарей, за которых можно было получить большой выкуп, были перебиты. Каждый оттоманский командир получил приказ убить своих пленных. Все поле боя было залито кровью. Цвет европейского рыцарства был хладнокровно вырезан.
Баварский хроникер Йохан Шильтбергер был среди тех, кого обрекли смерти. «Они хватали моих товарищей и отрубали им головы. Когда настал мой черед, сын короля увидел меня и крикнул, чтобы меня оставили в живых. Меня отвели к юношам, потому что ни один из тех, кому было меньше двадцати лет, не был убит», — писал он позднее. Шильтбергер спасся лишь для того, чтобы попасть в рабство, однако он был вынужден смотреть на массовую бойню.
«Затем я увидел лорда Хансена Грейфа, который был благородным рыцарем из Баварии, и еще четверых связанных одной веревкой. Когда он увидел, что происходит великое отмщение, то возопил громким голосом и утешил кавалеристов и пехотинцев, стоявших там, где предстояло умереть. Стойте твердо, сказал он, когда в этот день наша кровь прольется за христианскую веру, и с божьей помощью мы станем детьми божьими. Когда он закончил, то опустился на колени и был обезглавлен вместе с остальными. Кровь лилась с утра и до вечера, а когда советники короля увидели, как много крови пролито и это не прекращается, они встали и пали на колени перед королем и просили его во имя бога умерить свой гнев, потому что он может навлечь на себя отмщение божье, потому что уже достаточно пролито крови».
По различным оценкам было убито от трехсот пленников до заведомо преувеличенной цифры Шильтбергера — 10000. Баязид Молниеносный имел основания гордиться собой. Полумесяц триумфально одолел крест. Огромный выкуп за головы двадцати наиболее славных крестоносцев означал полное банкротство ценностей христианства. Он был уверен, что теперь сможет промчаться по всей Европе во главе своей непобедимой армии, сокрушая неверных, и накормит своих коней из алтаря святого Петра в Риме.
Европа внезапно обнаружила, что ее спасение зависит от Бича Божьего, человека, которого в течение двух десятилетий называли убийцей христиан. Неоднократно в Грузии, в Тане и Сарае, в землях Золотой Орды, совсем недавно в Сивасе воины Тимура тысячами резали христиан, чтобы добавить блеска его короне мусульманского владыки.
Это было настоящей улыбкой судьбы — интересы Тимура и королей Европы совпали, не больше и не меньше. В политическом мировоззрении татарского владыки союзы считались не более чем сиюминутными соглашениями, которые легко заключаются и столь же легко разрываются по его воле. Он считал, что имеет гарантию на случай любого непредвиденного поворота событий, благодаря своему подавляющему превосходству в силах. Если христиане могут принести пользу в борьбе против Баязида, это даст ему преимущество.
Но самой главной заботой Тимура в тот период, когда он готовился к столкновению с самым грозным из своих противников, было то, чтобы христиане не помешали ему. И уже на втором месте стояла та помощь, которую они могли оказать. Сидевший в Константипополе регент Иоанн, только что ставший вассалом Тимура, охотно пообещал дать воинов, галеры и деньги. Губернатор осажденной генуэзской колонии в Пере сделал то же самое. Они оба поклялись помешать войскам Баязида, находящимся в Европе, переправиться в Малую Азию, чтобы участвовать в битве, которая ожидалась со дня на день[95].
Новые признаки того, что война неизбежна, появились в феврале 1402 года, когда Тимур приказал своим императрицам возвращаться в Султанию, что всегда предшествовало началу войны. Примерно в это же время начались первые военные столкновения, так как Мухаммед-Султан, прибывший из Самарканда, осадил и взял штурмом крепость Камрак. Это было прямым вызовом Баязиду и даже провокацией, так как турецкий султан только что захватил ее у союзника Тимура принца Тахартена.
Вместо того, чтобы ожидать, пока Баязид придет к нему, Тимур захватил инициативу и двинул армию на запад. После серии форсированных маршей он вышел к Сивасу. Это было превосходное место, чтобы отсюда нанести удар в самое сердце империи Баязида. Однако его амиры снова поддались пессимизму, что с ними время от времени происходило, и высказались против войны. Их аргументы уже навязли в зубах у императора: войска устали после непрерывных походов в течение трех лет, тогда как войска оттоманов, известные своей яростью в сражении, хорошо отдохнули и прекрасно снабжены. Но нетерпеливый повелитель татар резко оборвал все их возражения. Был вызван астролог, чтобы сообщить, как расположены планеты. Он оказался человеком сообразительным и сразу вспомнил штурм Дели, когда он и его коллеги высказались против битвы, чем привели Тимура в бешенство. На этот раз предсказание было более благоприятным. Император находился в зените славы и мощи, а звезда Баязида закатилась. Недаром великий завоеватель именовался Повелителем Счастливого Сочетания[96] . Наступило самое благоприятное время дать битву врагу.
Баязид также был весьма опытен в искусстве войны и также был совершенно уверен в победе, что видно из его письма, отправленного Тимуру, которое повелитель татар получил в Сивасе. Это было самое оскорбительное письмо, которое ему отправил повелитель оттоманов. Баязид, по словам Арабшаха, был «несокрушимым оплотом веры», «благочестивым и смелым защитником религии». На эти характеристики, несомненно, повлияла откровенная ненависть сирийца к Тимуру. Это демонстративное благочестие сквозит во всех последних письмах, так как Баязид в них весьма жестко отзывается о женах Тимура, хотя это было совсем не в обычаях мусульман.
«Если же говорить о его первоначальном состоянии, наверняка он был разбойником, кровавым убийцей, который попирал все святое, нарушал договора и обязательства, обратил свой взор от добра к злу» — так начинается письмо султана. После этого он обращается к Тимуру так, словно владыка татар не более чем его мелкий вассал. Последние строки письма выглядят прямым святотатством: «Я знаю, что эти речи заставят тебя вторгнуться в наши владения, но если ты не придешь, может, твои жены трижды услышат «Талак!».
