которого мы знаем только как великого художника, сделал первый чертеж самолета, а крепостной кузнец на Руси времен Иоанна Грозного полетел с высокой колокольни на крыльях, которые сам себе сделал. За эту смелость он был назван братом дьявола. Если бы не было этих и других попыток, не было бы ныне и самолетов. И книгопечатание существовало задолго до того, как Гуттенберг изобрел подвижные буквы. Так что материальная и духовная культуры созданы усилиями всего человечества от доисторических времен до наших дней. Если бы племя занго не было исключено из этого потока по естественным причинам, то и оно стояло бы теперь на том же культурном уровне, как и все остальные народы.
— И имело бы ту систему управления, которую некоторые презрительно называют капиталистической, не так ли? — В голосе Смита звучала ирония. — Хоть раз признайте, что я прав, — воскликнул он, осклабившись.
— Оно прошло бы все этапы развития, которые прошло все человечество, — ответил я.
— Дикость, варварство, цивилизация, что ли? Более точно: родовая община, рабовладельческое общество, феодализм и... скажите вы последнее слово, сэр, — предложил мне Смит, иронически улыбаясь. — Скажите, без стеснения. Какой строй заменил феодальный?
— Капиталистический.
— Браво! А вы отрицаете, что капиталистический строй пришел как историческая необходимость?
— Признаю. И падет по той же исторической необходимости.
— Вы думаете?
— Я глубоко убежден в этом.
— Вы шутник, сэр, — кисло улыбнулся плантатор. — Вот вы лучше скажите, как запирают туземцы двери своих хижин?
— Никак, — ответил я.
— Как? — встрепенулся Смит и испуганно на меня посмотрел. — Неужели ни одна дверь здесь не запирается? А достаточно ли строги законы о кражах?
— Тут нет законов о кражах.
— Нет законов о кражах?! Боже мой! Значит, любой босяк может меня встретить на дороге и раздеть догола безнаказанно?
— Вы сами снимете одежу и будете расхаживать, как я, в трусиках, потому что тут ужасно жарко, — пошутил я.
— Не издевайтесь, сэр! — крикнул плантатор. — Это не разрешает вопроса. Кто будет меня охранять от воров, раз нет законов, которые их наказывают?
— Тут нет воров, и поэтому нет законов против воров. Но если все же найдется человек, который украдет у вас что-нибудь, единственное наказание, которое он может получить, — это вернуть краденое. Вор не получит никакого другого наказания, кроме неприятного чувства, которое возбудит среди племени подобное деяние.
Смит поморщился.
— Такое легкомысленное отношение к воровству не предвещает ничего хорошего. Я из опыта знаю, что племена на тропических островах — вороватый народ.
— Они стали такими, сэр, после порабощения их колониальными завоевателями. До этого они были честными и простосердечными людьми, каковыми являются сейчас жители Тамбукту. Если бы племя занго было порабощено какой-нибудь капиталистической страной, оно усвоило бы плохие черты своих завоевателей, раз у него будут отняты средства к существованию...
— Не отклоняйтесь от вопроса, сэр! — крикнул Смит и нервно стряхнул пепел с сигары. — Отсутствие наказаний усиливает аппетит у воров. У вас хватит смелости утверждать, что это не так?
— Да, это верно в отношении общества с волчьими нравами и аппетитами, но не в отношении Тамбукту. Тут каждый работает, чтобы есть, и ест, чтобы работать. Частная собственность крайне ограничена, и поэтому...
— Кому принадлежат рогожки в вашей хижине? — перебил меня Смит.
— Мне. Все в моей хижине является моей собственностью.
— Прекрасно! Почему тогда все на моей яхте не может быть моим?
— Хорошенько слушайте, сэр, чтобы не повторять. Если у меня две рогожки, и одна из них лишняя, и если кто-нибудь ее у меня попросит взаймы, т. е. чтобы я ему подарил, я должен ему ее дать. Но никто не ворвется в хижину в мое отсутствие, чтобы красть.
— Это неизвестно, — возразил плантатор. — И в Англии есть крестьяне, которые никогда не запирают своих жилищ, и несмотря на это кражи случаются.
— Такие крестьяне есть всюду, но это свидетельствует не об отсутствии краж, а о чем-то совсем другом.
— Можно узнать о чем?
— Свидетельствует о том, что многие бытовые, моральные и правовые кормы и обычаи часто существуют много веков после исчезновения тех общественно-экономических условий, которые их породили. Это свидетельствует также о том, что и английский, и болгарский, и все другие народы на земле прошли по тому же пути развития, по которому идет теперь племя занго.
Стерн, который все время слушал молча, вдруг обернулся к нам и сказал:
— Бросьте эти отвлеченные споры, прошу вас. Они не решают нашего вопроса. Сейчас для нас важно только то, что можно есть и пить. Важны мешки с мукой и рисом. Да, сэр, я материалист. Моя философия простая. Что это, стол? Стол. Нужен он нам? Нужен. Это стул? Стул. Нужен он нам? Нужен. Давайте посмотрим, что мы будем делать с этими столом и стулом.
Так Стерн вернул нас к вопросу, с которого мы начали: что нам делать с имуществом Смита? В одном мы были согласны все трое — на яхте не следовало ничего оставлять. Пока что туземцы не решались приближаться к яхте, но после посещения Боамбо и Арики можно было каждую минуту ожидать вторжения новых гостей. Туземцы были народ любопытный. Они, наверно, пожалуют посмотреть на чудеса большой пироги, и никто не сможет их убедить, что все эти «чудеса» принадлежат Смиту. Каждый из них возьмет то, что ему понравится, без всякого угрызения совести, что покусился на чужую собственность. И все пойдет ко всем чертям.
— Ведь мы будем жить в вашей хижине? — спросил Смит. — Значит, мы должны все перенести туда, а после решать, что делать дальше.
IV
Боамбо нам дал десять пирог и человек двадцать здоровяков, и переезд начался. Тяжелые мешки с мукой и рисом создали много хлопот туземцам. Они не привыкли переносить на спине такие тяжести, один мешок тащили человека четыре, другие четверо принимали его на пироге. Да и пироги, выдолбленные из стволов деревьев, не были приспособлены для тяжелого груза и достаточно устойчивы в воде, так что самая незначительная перегрузка на левый или правый борт могла перевернуть пирогу. Так и случилось — одна из пирог перевернулась вместе с людьми и одним мешком муки. Мешок немедленно пошел ко дну.
Переноска с берега до моей хижины уже была легче. Туземцы привязывали лианами каждый мешок к двум толстым бамбуковым жердям, и двое человек несли их на плечах.
Моя хижина превратилась в склад. Гора ящиков, мешков и мебели выросла до самой крыши и заняла все пространство почти до двери. Когда работа была окончена, Смит раздал туземцам по одному ожерелью и знаками дал им понять, что они должны уходить. С нами в хижине остался только Боамбо.
— Я созову великий совет, — сказал вождь, — и на нем решим что делать.
Я спросил его, что это за великий совет? Оказалось, что ренгати пяти селений племени составляли «калиман комон» — большой совет. Он решал все самые важные вопросы, относящиеся ко всему племени. Совет собирался самое большое два-три раза в год, но Боамбо имел право созывать его всякий раз, когда находил нужным. Решения большого совета были обязательны для всего племени.
Сообразив, что большой совет займется распределением его имущества, Смит раскричался:
