лилось рекой, рабыни играли на лютнях. И если сначала сквозь звон посуды и веселый гомон еще можно было нет-нет, да и различить стон или слабый вскрик, то под утро живой ковер под досками перестал шевелиться окончательно. Говорили, что в тот день в зале аль-касра Исбильи погибли более ста двадцати человек — юношей, мужчин, стариков и детей. Женщин из харимов мятежников в тот день распродавали на рабском рынке. Еще говорили, что за красивой невольницей теперь нужно ехать в Исбилью: молоденькую девственницу там сейчас отдавали чуть ли не за десять динаров — стольким девушкам открыли лица и отвели на продажу.
Старший катиб дворца Куртубы пробежал глазами адресованные эмиру Исбильи стихи:
— У нас про такое говорят: начал за здравие, а закончил за упокой, — рассмеялся Башшар ибн Хазим. — От злости эмир Исбильи готов будет выскочить из кожи, не говоря уж об одежде.
Тарик пожал плечами и отстегнул от золотого широкого браслета, скрывавшего запястье, свою личную печать. Крупный коралл в полпальца длиной обточили, придав ему форму фигурки сидящего ястреба. Распластанные когтистые лапы оранжево-красной птицы оставляли на бумаге оттиск в виде все того же ястребиного силуэта — буквы ашшаритской вязи сплетались на печати Тарика так же, как и на его знамени. Ястреб Халифа.
Положив коралловую птичку на столик, самийа встал. Ибн Хазим с достоинством отдал земной поклон. Тарик продолжал молча смотреть на склоненную голову катиба в простой белой чалме. Катиб молчал. Наконец, нерегиль одобрительно усмехнулся и спросил:
— Где твоя семья?
Башшар замешкался с ответом.
— Я что, тихо спрашиваю?
Катиб понял, что сейчас удача может обернуться бедствием, и признался:
— Я отослал моих домашних в Исбилью. У нас там усадьба, родственники…
— Зря, — зловеще мурлыкнул нерегиль. — В Исбилье скоро станет очень… небезопасно, — и губы Тарика изогнулись в такой усмешке, что у Башшара от страха засосало под ложечкой.
Катиб снова упал лицом на ковер.
А нерегиль, все с той же обещающей бедствия улыбкой, продолжил:
— Ты хорошо послужил мне, о Башшар. Поэтому напиши для твоих домашних охранную грамоту и запечатай ее моей печатью. И передай им, чтобы возвращались в Куртубу — и побыстрее…
Нерегиль вышел, а ибн Хазим еще долго не решался поднять голову от черно-красных коверных узоров. А когда все-таки осмелился это сделать, то обнаружил, что прямо перед его носом на ковре лежит беленькое пушистое перышко. Рядом с ним, мягко кружась, опустилось еще одно.
… — Подходите, подходите, правоверные, покупайте дыни, лучшие дыни из долины!
— А вот кому лампы, миски, подсвечники, лучшая шамахинская медь, смотрите на узор — это настоящие бута! Посмотри, почтеннейший, вот бута идут по краю, посмотри, вот обычные бута, а вот на этом блюде гравировка, да, Лейла и Маджнун, ай, ай, да, Лейла и Маджнун, да помилует их Всевышний, и по краю идут разлучные бута, отдам недорого, за пятьдесят дирхемов я сам купил это сокровище в самой Шамахе!..
Рынок орал тысячью голосов — площадь быстро отмыли, а люди позабыли о резне и ужасах еще быстрее. Уже через пару дней после того страшного утра на Большой базар закатили свои тележки феллахи и привели вереницы мулов купцы, пересидевшие все неприятности в караван-сараях.
У стены аль-касра, среди нищих, дервишей и других усталых путешественников, сидели четверо феллахов — наглухо замотанная в серый нищенский хиджаб женщина и трое мужчин в такой же убогой тканине. Лица их закрывали повязанные от пыли и солнца грубые платки.
Вряд ли бы кто обратил внимание на сельских оборванцев, ждавших, видно, пока их удачливый родственник распродаст свой сельдерей и лук дворцовым поварам. Да и кому бы пришло в голову удивиться, увидев, что к ним вдруг присоединился пятый нищеброд — в такой же серой замызганной джуббе и никогда не стираном платке на наверняка немытой голове.
… — Твой человек — поистине кладезь премудрости, Зу-н-Нун, — усмехнулся Тарик, ибо пятым феллахом был, конечно же, он. — Он уже отыскал запись.
Дервиш покосился на сумеречника — платок закрывал тому пол-лица, так что непонятно было, шутит он или говорит серьезно.
— Отдай мне это, — Тамийа-химэ быстро выбросила руку в их сторону.
Тарик нагнулся и безропотно протянул женщине обрывок пергамента. Из-под его сдвинувшегося оборванного рукава показался широкий гравированный браслет и остро сверкнул на солнце.
Аураннка уткнулась в запись на клочке кожи.
— Тамийа, ашшаритская женщина, умеющая читать, — это диво, достойное базарного балагана, — фыркнул Тарик. — Нам нужно уйти отсюда.
— Нам пора, — согласилась хозяйка замка Сов и поднялась на ноги.
Вслед за ней поднялись и остальные: четверо мужчин и невысокая худенькая женщина направились к ведущим в нижний город воротам.
Над ущельем в виду Лива ар-Рамля их уже ждали. Пятерых дервишей легко было узнать по остроконечным колпакам из верблюжьей шерсти. Шестой человек щеголял в небесно-голубой чалме и шелковом, расшитом золотыми антилопами Умейядов синем халате. Тарик фыркнул:
— О ибн Бадис! Ты как павлин среди куропаток. Тебе прислать еще одежд из твоих сундуков? Не то, смотри, мне придется их раздарить невольникам — парчовых халатов в твоих комнатах больше, чем смертный может сносить за всю свою недолгую жизнь!
Халаф ибн Бадис, в недавнем прошлом придворный астролог Бени Умейя, с достоинством поклонился и ответил:
— Я бежал из дворца в чем был, о князь Сумерек! Если бы недостойный раб надел любезные своему сердцу одежды суфия, его бы тут же схватила стража! А сейчас я вынужден носить этот халат из смирения — у здешних братьев не нашлось ни одной лишней хирки!
По правде говоря, ибн Бадис лукавил. Во время бегства он сумел вывезти из дворца целых два тюка одежды и три ларца с золотом и камнями — а также любимого гуляма, подававшего ему по утрам полотенце, а по вечерам наливавшего вино в чашу. Нуштегин — так звали гуляма, — сейчас стоял у него за спиной, и по его зеленой узорной каба[28] из драгоценной ткани зинданчи сразу было видно, кто хранит ключи от сердца ибн Бадиса. Мальчику едва исполнилось двенадцать, и его лицо
