— Ну так она твоя
— Так, но ты говоришь с сарказмом.
— Почему ты увозишь ее так скоро?
— Потому что ты презираешь ее.
— Генри, неужели тебе не хватает благоразумия, чтобы быть немного милосердней? Я пытаюсь узнать ее.
— Ты пытаешься подавить ее.
— Не глупи! Тебя возмутило то, что мы с ней говорили после завтрака о Сэнди.
Генри направился к двери.
— Генри, подожди, пожалуйста.
Генри остановился и повернулся к ней.
— Ты меня в детстве постоянно третировала и подкалывала и сейчас не способна остановиться. Ты не хочешь мира. Ты хочешь войны. Что ж, хорошо. Знаю, ты не можешь простить мне, что я жив, тогда как Сэнди умер.
— Генри. Перестань мучить себя. Ты борешься с собой, не со мной. Если б ты знал, как я жалею тебя.
Генри вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Герда медленно вернулась к столу и села. Вошедший через несколько минут Люций застал ее неподвижно сидящей в той же напряженной позе. Он был в плаще и приглаживал ладонью взъерошенные ветром волосы.
— Они уехали, — сказал он. Потом увидел пустую стену. — О господи! Так вот что за громадный сверток там, в холле.
— Не поместился в «вольво», — объяснила Герда.
Люций заметил на столе листки; Герда сидела, положив на них свою крупную плоскую ладонь. Он поднял брови и пошел к камину, постоял возле, задумчиво мурлыча что-то себе под нос, потом осторожно оглянулся на Герду.
Та наконец обратила на него внимание.
— Люций, что это такое я нашла у тебя в комнате? Что это: «Печально ее шагов эхо, будит все меньше воспоминаний. Топ-топ. Голубка»?
— Ну, так… стихи…
— А это: «Бродя по тропинкам дома, не замечает она путей любви. Топ-топ. Голубка»? Уж не я ли эта «голубка»?
— Нет, конечно нет, дорогая…
— А что значит вот это: «Ее живое тепло котенка, как тысяча женщин, влечет»? Какого такого «котенка»?
— Никто конкретно, дорогая, это плод воображения… поэтическая фигура…
— Поэтическая фигура! Не могу выразить, до чего неуместным и оскорбительным я считаю это твое стихоплетство. Целая кипа. «Топ-топ», что это ты, всамомделе! Вот.
Герда резко подвинула к нему листки.
Люций собрал их, чуть подумал, встал:
— Что ты хочешь?..
— Будь ты джентльменом, ты бы сжег их.
Люций решительно пошел к камину. Бросил стихи в пламя, где они мгновенно вспыхнули. Вернулся к Герде и сел за стол напротив нее, движением плеч скинул плащ на стул и уставился на нее с выражением спокойного недоумения.
Герда бросила на него хмурый внимательный взгляд:
— Так ты соглашаешься, чтобы Генри выплачивал тебе пенсию?
— Да, дорогая.
— Ты договорился с Одри, что будешь жить у них?
— Нет. Рекс этого не позволит.
— Так куда же ты пойдешь?
— Найду какую-нибудь комнатку.
— Где?
Люций смотрел на нее, лицо его было ясным и спокойным.
— Поближе к тебе, дорогая, если не возражаешь. Ты все, что у меня осталось. Случившееся не так важно. Я даже считаю, что Генри, наверное, прав, я восхищаюсь им, хотел бы я иметь его мужество. Мы стареем, дорогая, ты и я. Если бы мы жили на Востоке, то подумали бы податься в монастырь. Возможно, нам действительно следует уйти от мира. В некотором смысле Генри просто вынуждает нас сделать то, что мы должны. Нам в нашем возрасте надо жить проще. Вся эта собственность — пустяк: этот дом, эта мебель, эти лужайки и деревья — все своего рода иллюзия, просто гобелен, который можно свернуть и продать. Что имеет значение, так это ты и я, и мы можем жить лучше без этой собственности и забот, которых она требует. Поэтому хотелось бы жить поблизости от тебя, в маленькой комнатке. Я люблю тебя, Герда, и всю свою жизнь посвятил любви к тебе. Я много заблуждался, но тут уверен.
— Чепуха, — сказала Герда. — Ты не знал никаких «забот», кроме как гулять в парке да есть то, что тебе подавали. Ты не из тех, кто уходит от мира. А что насчет старости, говори за себя. Ты намного старше меня.
— Знаю, дорогая, я только…
— Так, значит, ты смирился?
— Да. Гобелен исчез. И остальное исчезнет. Я уже распрощался с прошлым.
— Ну, я-то не смирилась, — сказала Герда, — А теперь иди, пожалуйста. Я хочу подумать.
Люций поспешил к себе наверх, плеснул в стакан немного виски, поставил пластинку со вторым Бранденбургским концертом Баха и торопливо начал восстанавливать сожженные стихи. Он помнил все их наизусть.
Герда сидела задумавшись. Это
— Хватит об этом, Стефи.
— И еще, нехорошо так поступать с собственной матерью.
— У нас с ней особые отношения.
— Пожалуйста, говори нормально. Из всего ты выводишь теорию. Не понять, когда ты говоришь серьезно.
— Хорошее правило, которым следует руководствоваться почти всегда.
— На деле дом не такой уж большой, и твоя мама ведет хозяйство на скудные средства, она рассказывала мне…
— Вы отлично спелись!
— Разве ты не рад?
— Да… разумеется, рад…
— Я думаю, она горемычная пожилая женщина.
— А я думаю, что не очень-то моя мать горемычная.
— Ты плохо о ней отзываешься, а между прочим, хочешь ею восхищаться, я все вижу.
— Ты не видишь всего и никогда не увидишь. Не пытайся и понять, Стефи. Люди, которые понимают, гибнут.
— Иногда ты пугаешь меня. Ты был так груб с ней, просто не верится, и это ужасно, что ты продаешь дом, это
— Некоторым мужчинам нравится тратить жизнь на игры с собственностью. Мне нет. Я не желаю гробить мое и твое время на пустую возню с деревьями, стенами и дренажными трубами. Мать как-то умудряется с этим…