— Кое-что возьму. Не все, но кое-что. — От волнения горло Таббы вдруг сжалось. Она тут же показала на второй браслет. — И этот браслет.
— От ваших кульбитов у меня кружится голова, — засмеялся Мойша и полез под стекло доставать требуемые украшения. — Если женщина приходит в этот магазин, она сразу же становится сумасшедшей.
Видя занятость продавца, артистка ловко смахнула с прилавка бриллиантовый перстень, не заметив за спиной Циммермана-старшего.
— Мадам, — произнес тот, — что вы сейчас сделали?
— Папа, я достаю браслеты, которые так ударили в голову мадемуазель, — не понял сын.
— Я не к тебе обращаюсь, Мойша, а к девушке, — ответил Абрам и повторил свой вопрос: — Так что вы сделали, мадам, только что?
— Я вас не понимаю, — в растерянности пожала плечами девушка.
— Я вас тоже. Молодая, красивая и уже воровка. Зачем вам это, мадам?
— Кто воровка? — вспыхнула Табба. — Я — воровка?
— Папа, вы опять наступили на вашу любимую тему? — возмутился Мойша, раскладывая браслеты. — Зачем, папа?.. Вы же распугаете всех порядочных клиентов!
— Порядочный клиент, Мойша, приносит деньги в магазин, а не уносит их из-под твоего носа! — спокойно объяснил Абрам и распорядился: — Выверните сумочку, мадам.
— Я сейчас вызову полицию!
— И правильно сделаете, потому что вас сразу заберут в участок. Выверните сумочку!
— Вы знаете, кто я?!
— Да, я вас сразу узнал. Вы артистка, которую выгнали из театра за то, что вы дочка воровки!
— Папа, о чем вы говорите? — воскликнул Мойша. — Это, по-моему, мадемуазель Бессмертная?
— Это, Мойша, мадемуазель воровка. А ее родная мамочка уже несколько дней кушает баланду в любимых русским народом Крестах. — И Циммерман вдруг визгливо закричал: — Выверните сейчас же сумочку, иначе ваше место уже греют в тех самых Крестах!
Кусая губы и едва сдерживая плач от стыда и ужаса, Табба вытряхнула содержимое сумочки, и вместе с женскими причиндалами на стекло выкатился перстень стоимостью сто пятьдесят рублей. Мойша тут же подобрал его, удивленно произнес:
— Папа, я хотел в нее влюбиться, а она действительно воровка!
— Потому что ты идиот, Мойша, — заключил привычно отец и распорядился: — Зови городового, пусть сделает прогулочку с мадам в полицию. Думаю, ее давно уже там ждут!
— Нет. Прошу вас, умоляю. Не надо! — Табба плакала.
— Папа, она плачет, — заметил сочувственно Мойша.
— А я, Мойша, тоже плачу, когда у меня из-под носа крадут мои бриллианты. Ее мамочка нагрела недавно свои золотые ручки здесь, и что мы с этого, Мойша, имели?
Пара клиентов магазина наблюдали за происходящим с интересом и осуждением.
— Но я все вернула! — Артистка захлебывалась от слез.
— За это, конечно, спасибо, но главное спасибо скажут в полиции мне, старому еврею. — Абрам вцепился в руку девушки, снова крикнул сыну: — Чего стоишь, идиот?.. Беги за городовым!
Мойша рванул к выходу и в дверях вдруг столкнулся с графом Кудеяровым-младшим, входившим сюда в сопровождении молодой девушки.
— Вы не видали здесь рядом городового? — спросил продавец.
— А что стряслось? — удивился граф.
— Пришла мадемуазель, которая оказалась воровкой.
— Кто воровка? — Константин бесцеремонно оставил свою спутницу, подошел к плачущей артистке. — Вас обвиняют в воровстве?
— Да, — сквозь слезы ответила та. — Хотят отправить в полицию. Помогите мне, граф.
Мойша стоял в дверях, ожидая, чем все это закончится.
Кудеяров повернулся к хозяину магазина.
— Что здесь стряслось?
— Эта молодая дамочка, — подробно стал объяснять тот, — оказалась не просто воровкой, а дочкой той самой Соньки Золотой Ручки, которую недавно пригласила в Кресты полиция. Когда-то в Одессе Сонька Золотая Ручка…
— Что она у вас украла? — прервал его граф.
— Вот этот перстень, который Мойша любезно показал ей, а она бессовестно отправила его в свою сумочку.
— Это нечаянно. Клянусь… — плакала Табба. — Стояла у прилавка, зацепила рукавом, и перстень упал.
— Это как в цирке, — засмеялся Абрам. — Думаешь, что все артисты, а кругом, получается, одни поцы.
— Так я не понимаю, — не выдержал Мойша, — звать городового или пусть себе отдыхает?
— Сколько стоит перстень? — спросил Кудеяров Циммермана-отца.
— Двести рублей, уважаемый, — не моргнув, соврал тот.
— Но здесь обозначено сто пятьдесят!
— Сто пятьдесят за изделие. А пятьдесят за то, чтоб мадам вытерла слезы и успокоила мое больное сердце.
Константин достал бумажник, вытащил оттуда двести рублей.
— Премного благодарствую, — поклонился Абрам и махнул сыну. — Иди за прилавок, учись, как надо работать с клиентом.
Кудеяров кивнул спутнице, чтоб ждала, отвел Таббу в сторону, вложил ей перстень в ладонь.
— Подарок.
— Благодарю, — сквозь слезы улыбнулась она. — Вы меня спасли.
— Что, совсем плохо?
— Плохо. Выгоняют из квартиры. Нечем платить. — На глаза девушки снова навернулись слезы.
— В театр не зовут?
— Даже не звонят.
Константин достал из портмоне еще двести рублей.
— Помните наш последний разговор?
— Помню.
— Я всегда буду недалеко. Но постарайтесь больше не воровать.
— Постараюсь.
Табба бросила взгляд на девушку, терпеливо ожидающую графа, не без ревности спросила:
— Невеста?
Он усмехнулся:
— Вы слишком хорошо обо мне думаете. — Поцеловал ей руку, проводил до выхода, и Табба, даже не оглянувшись, спешно покинула магазин.
Володя Кочубчик вышел из калитки дома Брянских таким франтоватым, что не обратить на него внимание было невозможно. Котелок, трость, кремовый костюм, лаковые штиблеты. Немного, правда, мешала хромота, но даже она придавала вору определенный шарм.
Привратник Семен вышел из калитки, с откровенной завистью поцокал языком и вернулся во двор.
Филерам, сидевшим в повозке, Володя тоже бросился в глаза, один из них озабоченно пробормотал:
— Опять этот хромой.
— Чего он бегает?
— А хрен его маму знает. Может, прокатимся?
— А как зеванем здесь чего?
