Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

Не посвящал друзей в шпионы,
Хоть думал, что добро, законы
Любовь к отечеству, права,
8 Одни условные слова.
Он понимал необходимость
И миг покоя своего
Не отдал бы не для кого,
Но уважал в других решимость,
Гонимой Славы красоту,
Талант и сердца правоту.

XIVb, 5 Этот довольно неожиданный стих означает Онегин не злословил о своих друзьях, обвиняя их в том, что они состоят на секретной службе у правительства, — например, следят за деятельностью тайных обществ (см. также «Путешествие Онегина», VIII, 12, с моими коммент.)

XIVb, 6—13 Черновик (2369, л 28 об.):

Не думал что добро, законы,
Любовь к отечеству, права,
⁸ Для оды звучные слова,
Но понимал необходимость
……………………………
……………………………
¹² …решимость
Гонимой славы нищету…

XV

Он слушал Ленского с улыбкой.
Поэта пылкий разговор,
И ум, еще в сужденьях зыбкой,
⁴ И вечно вдохновенный взор, —
Онегину всё было ново;
Он охладительное слово
В устах старался удержать
⁸ И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет,
Пускай покамест он живет
¹² Да верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
И юный жар и юный бред.

2—5 …разговор… ум… взор… все… — Эскиз стилистики вводного описания, использованного более полно в отношении Ольги в XXIII, 1–8. См. коммент. к XXIII, 5– 8.

13—14 Значение этих строк: отнесем к горячке юности ее жар и бред — и простим их. Стихи построены на избитом галлицизме См, например, у Клода Жозефа Дора (Claude Joseph Dorat, 1734–1780) «К господину Юму» («A Monsieur Hume»):

…les tendres erreuis,
Et le delire du bel age…[380]

XVI

Меж ими всё рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
⁴ Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду, —
⁸ Всё подвергалось их суду.
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем
Отрывки северных поэм,
¹² И снисходительный Евгений,
Хоть их не много понимал,
Прилежно юноше внимал.

Тут, похоже, возникает реминисценция, ведущая нас назад, к источнику эпиграфа из Горация («Сатиры», кн. 2, сатира 6), а именно, к стихам 71–76, в которых хозяин и его гости за деревенской трапезой обсуждает, в чем люди находят счастье — в богатстве или в добродетели; что отличает друга — приносимая им польза или прямота суждений, и в чем природа добра.

Разговоры Пушкина с Кюхельбекером в лицейском дортуаре, несомненно, послужили отправной точкой для этой строфы. В самом деле, создается впечатление, что Пушкин был целиком поглощен собственными воспоминаниями о Кюхельбекере, которые угрожали превратить отношения между вымышленным Онегиным и вымышленным Ленским в пародию отношений между двумя другими людьми из разных временных срезов Пушкиным конца 1823 г. и тем Кюхельбекером, каким он запомнился поэту в 1815–1817 гг.