12 Вручил записку от поэта. К окну Онегин подошел И про себя ее прочел. 2 …сердца в нем… — «Сердце» употребляется здесь в значении вместилища нравственных достоинств — великодушия, чуткости, честности — всего того, чего лишен Зарецкий. Ср.: «man of heart», «homme de coeur». Чуть дальше слово «сердце» означает «гнев» («младое сердце» Ленского — XI, 4). Расположение шахматных фигур, полученное здесь Пушкиным, не соответствует плану, намеченному после первых ходов игры. Мы можем допустить, что скучающий щеголь завел знакомство с романтическим Ленским (по сути дела, заменившим рассказчика в дружеских пристрастиях Онегина), но вряд ли его закадычным другом мог стать Зарецкий, ничем не отличающийся от Буянова и обладающий всеми чертами провинциального «мерзавца», столь для Онегина неприемлемыми. С другой стороны, для развития сюжета абсолютно необходимо, чтобы Онегин знал Зарецкого и боялся его клеветнических измышлений.
11 …осклабя взор… — Глагол «осклабиться», редко употребляемый сегодня, скорее подразумевает презрительную или самодовольную ухмылку, усмешку или же вид goguenard[681], чем ту улыбку, которую, как мне кажется, имел здесь в виду Пушкин.
То был приятный, благородный, Короткий вызов, иль картель: Учтиво, с ясностью холодной 4 Звал друга Ленский на дуэль. Онегин с первого движенья, К послу такого порученья Оборотясь, без лишних слов 8 Сказал, что он всегда готов. Зарецкий встал без объяснений; Остаться доле не хотел, Имея дома много дел, 12 И тотчас вышел; но Евгений Наедине с своей душой Был недоволен сам собой. 4 Звал… на дуэль — вызывал своего друга на дуэль. «Звал» — галлицизм, appeler en duel, appeler en combat singulier[682].
В современной России, где почти ничего не осталось от понятия чести — обыкновенной личной чести (я не говорю о соревнованиях стахановцев, политической нетерпимости или националистическом «гоноре»), читатели остаются в полном недоумении относительно причин дуэли между Онегиным и Ленским и не могут понять всех ее подробностей, если только не воспринимают ее как должное, как некое действо, происходящее по законам странной «феодальной» легенды или оперного либретто. На самом же деле для благородного человека в 1820 г. во всем цивилизованном мире было совершенно естественно вызвать на дуэль того, кто вел себя по отношению к нему и его невесте так, как на балу у Лариных вел себя Онегин по отношению к Ленскому, удивительно другое — как юному Ленскому хватило самообладания не послать картель (lettre d'appel[683]) Онегину тотчас же после грубых замечаний последнего о банальных мадоннах и круглой луне, оброненных за полгода до этого. Поведение Ленского, не имея ничего общего с экстравагантной вспыльчивостью, является единственно разумным для честного человека того времени в сложившейся ситуации; странным выглядит поведение Онегина (оно противоречит тому характеру, который дал ему автор в предыдущих главах) — он не только принимает вызов, но и стреляет первым, да к тому же метит так, чтобы убить противника. Тут надобно помнить, что честь восстанавливалась не столько собственным выстрелом, сколько проявлением способности хладнокровно встретить чужой (см. коммент. к XXVIII, 7 и 14).
И поделом: в разборе строгом, На тайный суд себя призвав, Он обвинял себя во многом: 4 Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно. А во-вторых: пускай поэт 8 Дурачится; в осьмнадцать лет Оно простительно. Евгений, Всем сердцем юношу любя, Был должен оказать себя 12 Не мячиком предрассуждений, Не пылким мальчиком, бойцом, Но мужем с честью и с умом. 8 …в осьмнадцать лет… — см. гл. 2, X, 14 — «Без малого в осьмнадцать лет». Сколько лет было Ленскому? Конечно же, не семнадцать или восемнадцать, как сказано в шестой главе, где безрассудная горячность, побудившая его вызвать Онегина на дуэль, объявляется простительной для восемнадцати летнего мечтателя; эта возрастная характеристика выглядит столь же отвлеченно, как упоминание тринадцатилетней девочки в четвертой главе среди общих рассуждений, предваряющих рассказ об отношении Онегина к Татьяне (которой на самом деле семнадцать). И хотя одаренных мальчиков нередко отправляли в зарубежные университеты в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет (правда, у нас есть Адольф Констана, открывающий роман следующими словами: «Je venais de finir a vingt-deux ans mes etudes a l'universite de Gottingue…»[684]), крайне сомнительно, чтобы Ленский в восемнадцать лет собирался жениться на шестнадцатилетней Ольге; наш состоятельный молодой помещик почти наверняка уже достиг или должен был вот-вот достичь
