12 Лепажа — упоминание Жана ле Пажа, или Лепажа (1779–1822), парижского оружейника.
Я случайно обратил внимание, что в коллекции огнестрельного оружия Рудольфа Нуннемахера[712] представлен лишь один пистолет Лепажа, и то его марка ошибочно названа автором описания коллекции «Lgiage» (хвостик «р» в «Lepage» соединен с предшествующим «е» и образует «g» вследствие ошибки переписчика).
12 …стволы роковые… — Во вдохновенном отрывке «Охота» (с. 158–163) в «Застольной беседе» Ли Ханта (Leigh Hunt, «Table-Talk», London, 1851) я нашел эпитет «смертоносные стволы» в применении к оружию охотников, «перебивающих куропаткам лапки» и «превращающих заросли кустарника в место мучительной агонии раненых пернатых».
Опершись на плотину, Ленский Давно нетерпеливо ждал; Меж тем, механик деревенский, 4 Зарецкий жернов осуждал. Идет Онегин с извиненьем. «Но где же, – молвил с изумленьем Зарецкий, – где ваш секундант?» 8 В дуэлях классик и педант, Любил методу он из чувства, И человека растянуть Он позволял – не как-нибудь, 12 Но в строгих правилах искусства, По всем преданьям старины (Что похвалить мы в нем должны). 9 …из чувства… — Я не уверен, что английский перевод «out of feeling» в полной мере передает это русское обозначение профессиональной любви Зарецкого к порядку и тщательному соблюдению правил в делах такого рода.
«Мой секундант? – сказал Евгений, — Вот он: мой друг, monsieur Guillot. Я не предвижу возражений 4 На представление мое; Хоть человек он неизвестный, Но уж, конечно, малый честный». Зарецкий губу закусил. 8 Онегин Ленского спросил: «Что ж, начинать?» – «Начнем, пожалуй»,— Сказал Владимир. И пошли За мельницу. Пока вдали 12 Зарецкий наш и честный малый Вступили в важный договор, Враги стоят, потупя взор. 9 пожалуй — устаревающее слово, которое потеряло свой изначальный смысл «пожалуйста» (фр. s'il vous plait), сохранив оттенок почтительной вежливости к пожеланию другого (как здесь), и постепенно сократилось до небрежного выражения принятия чьего-то предложения или допущения возможности («По- моему, можно было бы…» и т. д.).
В книге «О Пушкине» (Берлин, 1937, с. 79) Ходасевич{140} проницательно заметил, что унылая подавленная интонация музыкальной фразы «Начнем, пожалуй», данная Чайковским тенору в опере «Евгений Онегин», превращает мужественного Ленского Пушкина в безвольного нытика.
Враги! Давно ли друг от друга Их жажда крови отвела? Давно ль они часы досуга, 4 Трапезу, мысли и дела Делили дружно? Ныне злобно, Врагам наследственным подобно, Как в страшном, непонятном сне, 8 Они друг другу в тишине Готовят гибель хладнокровно… Не засмеяться ль им, пока Не обагрилась их рука, 12 Не разойтиться ль полюбовно?.. Но дико светская вражда Боится ложного стыда. 7 Для толкователя снов все онегинское поведение в то утро подобно жуткому ночному кошмару, словно герой оказался под влиянием недавнего сна Татьяны. Нам всем известно это ощущение «опоздания» во сне, случайные «замены» (как здесь, когда слуга превращается в секунданта), «оплошности» и странное чувство неловкости, вдруг беспечно игнорируемое. Онегин ведет себя так, как никогда бы не повел, будучи в нормальном состоянии нравственного самоосознания. Проспав назначенное
