Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

отцом, всегда были прохладными, и эта встреча вызвала лишь обилие взаимных претензий. 4 октября псковский гражданский губернатор Борис Адеркас доложил генерал-губернатору Псковской губернии и Остзейских провинций (маркизу) Филиппу Паулуччи о том, что Сергей Пушкин согласился сотрудничать с правительством и принять на себя обязанности надзора за поэтом. Эта слежка отца за сыном привела к чудовищной ссоре между ними, и приблизительно 18 ноября родители Пушкина уехали в С.-Петербург; сестра Ольга уехала неделей раньше, а Лев Пушкин увез в столицу беловую рукопись ЕО на первой неделе ноября.

[Предпоследняя строфа]

О, где б Судьба ни назначала
Мне безыменный уголок;
Где б ни был я, куда б ни мчала
⁴ Она смиренный мой челнок;
Где поздний мир мне б ни сулила;
Где б ни ждала меня могила, —
Везде, везде в душе моей
⁸ Благословлю моих друзей.
Нет, нет! нигде не позабуду
Их милых, ласковых речей, —
Вдали, одни, среди людей,
¹² Воображать я вечно буду
Вас, тени прибережных ив,
Вас, мир и сон Тригорских нив.

Беловая рукопись (ПБ 18, л. 8).

Между «XXXII» строфой и этой — явный пробел по меньшей мере еще в одну строфу. Дружба, о которой Пушкин пишет здесь, в стихах 8—10 (в отличие от просто приятельства, которое подразумевает весь тон строфы XXXI), — это та искренняя привязанность и понимание, с которыми относились к поэту его сестра и брат в Михайловском и семейство Осиповых-Вульф в соседнем Тригорском.

[Последняя строфа]

И берег Сороти отлогий,
И полосатые холмы,
И в роще скрытые дороги,
⁴ И дом, где пировали мы —
Приют, сияньем Муз одетый,
Младым Языков<ым> воспетый,
Когда из капища наук,
⁸ Являлся он в наш сельский круг —
И нимфу Сороти прославил,
И огласил поля кругом
Очаровательным стихом;
¹² Но там и я свой след оставил
И, ветру в дар, на темну ель
Повесил звонкую свирель.

Беловая рукопись (ПД 169). Датирована. «18 сент. Болдино 1830».

6—11 Младым Языковым воспетый… Очаровательным стихом…  — В начале лета 1826 г. двадцатитрехлетнего поэта Николая Языкова, изучавшего философию в Дерпте (Дерпт, или Дорпат, самодовольно именовался «Ливонскими Афинами»), его университетский товарищ Алексей Вульф привез в Тригорское (поместному Воронич), имение своей матери Прасковьи Осиповой, деревенской соседки Пушкина (см. мой коммент. к гл. 5, XXXII, 11). Здесь, в последней строфе, Языков выходит на поклон к публике — дублером Ленского (см. гл. 4, XXXI).

Стихи Языкова кипуче-звучны и претенциозны (его четырехстопный ямб — подлинное пиршество скадов), но и мысль, и чувство в них пронизаны пресной обыденностью. Наш поэт в своих стихах и письмах восхищался Языковым, однако я не уверен, что тот (в своей переписке завистливо злословивший об Онегине) был рад, когда знаменитый приятель уравнял его элегии с творениями однозначно бездарного Ленского (гл. 4, XXXI, 8—14).

Стихи Языкова нам здесь интересны лишь постольку, поскольку запечатлели картину деревенской жизни Пушкина. Языков посвятил несколько стихотворений Пушкину, Тригорскому и даже пушкинской няне. «А. С. Пушкину», 1826, стих 1–4:

О ты, чья дружба мне дороже
Приветов ласковой молвы,
Милее девицы пригожей,
Святее царской головы!

Дальше Языков вспоминает только что прошедшее «золотое» лето, когда они с Пушкиным (стих 10) —

Два первенца полночных муз —

заключили «поэтический союз», в то время как горячая жженка (приготовленная юной Зизи — Евпраксией Вульф; стихи 17–21) —

…могущественный ром
С плодами сладостной Мессины,
С немного сахара, с вином,
Переработанный огнем,