И в черных машинах Осенней дорогою черною Моих капитанов Конвой повезет на правеж. Сидят прокуроры и Морщат мучительно лобики, И в белую пену бумаг Окунают персты, В глазницах у них Не зрачки, а железные гробики, А жены у них, Словно Доски почета, чисты. Их бьют, капитанов, Железными, ясными фактами, Распяв на кресте Штормовых, непредвиденных драм, Не зная: сердца капитанов Пробиты инфарктами, Хоть их не фиксируют Перышки кардиограмм. А чайки противно скрипят, Будто в шлюпках уключины, Прибрежный маяк Почему-то надолго погас, А годы морские Винтами сквозь сердце прокручены, И в каждую дырку Заложен тяжелый фугас. На мостике стойте, Шутите с командою бодренько, Но помня в прогулке От бака до самой кормы, Что каждый моряк Для жены заместитель любовника По части валюты, По части жратвы и «фирмы». Теперь вы рабы Распорядка известного, четкого, Где «попки» на вышках, Солдат, автомат на ремне… О дай же вам, Господи, В лагере срока короткого, И дай же вам, Боже, Погибших не видеть во сне… — Это твои?
— Нет. Есть такой поэт Ян Вассерман, судовой врач, альпинист, дальневосточник, плавал на «рыбаках», из вечных правдоискателей.
— Это напечатано?
— В письме ко мне.
— А теперь будет напечатано?
— Не думаю.
— Какие-нибудь еще его стихи помнишь?
— Пожалуйста. Это еще семьдесят девятый год. «Залив Креста». Есть такой залив на самом дальнем краю русской земли. А эпиграф из меня: «Соловки — это запах тления и разрушения».
Есть на краю земли Залив Креста, Там грязный снег стреляет в щеки колко, Но голубая ледяная корка Над тем заливом девственно-чиста. Поселок там, как почерневший труп, Где ребрами — обугленные рейки, И вылезает серый дым из труб, Как вата из дырявой телогрейки. Там лагерь был. Войди и посмотри: Сторожевые вышки, как бояре. Сутулятся, как батраки, бараки, С засовами снаружи — не внутри. Продутая земля под цвет халвы, Есть одинокий дуб и восемь кладбищ, И словно сотни ровных серых клавиш — В одном ряду могильные холмы. Чьи здесь зарыты мысли и слова? Кто мертвых помянет хотя б молитвой? Облезлая дощечка над могилкой, И надпись на дощечке: «Эм дробь Два…» — Это напечатано?
— Еще нет.
— А будут?
— Теперь будут. Обязательно.
— Значит, не все можно?
— Значит, не все.
— Это правда, что по телевидению показывали моих «Солдат»?
— Слухи были, но точно я не знаю, ибо сам не видел. А покажут обязательно. И «Окопы» переиздадут — как пить дать. И скоро. Все мы из твоих окопов вылезли, как классические предки из шинели.
Он заплакал и не стал скрывать слезу.
Так как за кормой оставалась уже четвертая кружка пива, я предложил проведать французский туалет. Некрасов сказал, что он такой тренированный, что это мероприятие передернет.
— У тебя сталинградский мочевой пузырь, — сказал я, чтобы скрыть волнение. Чужие слезы действуют сильнее собственных. Был нужен перерывчик.
— Мне нравится твоя фасон де парле, — сказал Некрасов.
— Что это значит?
— Манера выражаться. Наяривай, наяривай, так тебя и так! А к пиву у меня отношение святое. Оно,
