Исход (Том 1)

Встречаешься с кем-нибудь постоянно?

— Я как сорванный листок, ма.

— Как всегда. По крайней мере, ты никогда не придешь домой, чтобы сказать мне, что познакомился с порядочной католичкой и у тебя серьезные намерения. Но я прощаю тебя. Ты либо очень аккуратен, либо удачлив, либо слишком вежлив.

Ларри пытался сохранить серьезный вид. Впервые в жизни мать упомянула при нем о сексе, прямо или косвенно.

— Тебе нужно учиться, — сказала Элис — Говорят, у холостяков много развлечений. Но не так уж и много Просто стареешь, начинает сыпаться песок, характер становится скверным и нудным, таким как у мистера Фримена.

Ларри не смог сдержать смешок.

— Я слышала твою песню по радио. Я сказала знакомым, что это мой сын. Мой Ларри. Многие не верят мне.

— Ты слышала? — Он удивился, почему она не сказала об этом в самом начале, вместо всей этой нудной болтовни.

— Конечно, ее постоянно крутят по этим станциям, передающим рок-н-ролл, которые слушают молоденькие девчонки.

— Тебе понравилось?

— Точно так же, как и другие такие же песенки — Она твердо взглянула на него. — Мне кажется, кое-что в ней звучит зазывно. Непристойно.

Ларри заерзал на месте, потом заставил себя успокоиться.

— Предполагалось, что это должно выражать… страсть, мам. И все- Кровь прилила к его лицу. Он никогда не предполагал, что будет вот так сидеть в кухне отчего дома и обсуждать с матерью проблемы страсти.

— Место для страсти в спальне, — резко ответила она, обрывая дальнейшее обсуждение его песни. — А еще ты что-то сделал со своим голосом. Он звучит как у негра.

— Этат каричн-вы сын-н, каторово ан-на правелла, — произнес Ларри, подражая голосу Билла Уитерса и широко улыбаясь.

— Вот, именно так, — кивнула мать. — Когда я была еще девочкой, мы думали, что Фрэнк Синатра слишком дерзок. А теперь вот появился рэп. Кажется, именно так это называется — рэп. Визг — вот как это называю я. — Она нехотя взглянула на него: — Хорошо хоть, что на твоей пластинке нет завываний.

— Я получаю авторский гонорар, — сказал Ларри, — Определенный процент за каждую проданную пластинку. Это составляет около…

— Продолжай, — сказала мать, взмахивая рукой, как бы отгоняя стаю птиц. — Я абсолютно разучилась считать. Они уже заплатили тебе или ты купил эту маленькую машину в рассрочку?

— Они заплатили мне немного, — ответил Ларри, скатываясь ко лжи, но не переступая ее грань. — За машину я внес большую часть суммы, а остальное выплачиваю частями.

— Это все красивые слова, — мрачно заметила она — Именно так твой отец превращался в банкрота. Врач сказал, что он умер от инфаркта, но причина была в другом. У него разбилось сердце. Твоего отца свели в могилу красивые термины, заменяющие простое слово «кредит».

Это был старый, испробованный удар, и Ларри позволил ему пролететь мимо себя, кивая в нужных местах. У его отца был галантерейный магазин. Но неподалеку открылся «Робертхолл», и через год после этого отцовский бизнес начал угасать. В качестве утешения отец обратился к еде, набрав сто десять фунтов за три года. Он упал замертво в углу закусочной, когда Ларри было девять лет, так и не доев мясной рулет на стоявшей перед ним тарелке. На поминках, когда сестра пыталась утешать не нуждавшуюся ни в каких утешениях вдову, Элис Андервуд сказала, что все могло бы быть гораздо хуже, «Это могло, — сказала она, глядя поверх плеча сестры прямо на ее мужа, — случиться и из-за пьянства».

Дальше Элис воспитывала Ларри сама, доминируя в его жизни с помощью своих поговорок и суждений, пока он не ушел из дома. Последняя ее ремарка, высказанная в его адрес, когда Ларри и Руди Шварц уезжали на стареньком «форде» Руди, касалась того, что в Калифорнии тоже есть ночлежки для нищих. Вот так-то, сэр, такая уж у меня мамочка.

— Ты хочешь остаться здесь, Ларри? — мягко спросила она.

— Ты возражаешь?

— В квартире достаточно места. Твоя кровать по-прежнему стоит в спальне. Правда, я там составила ненужные вещи, но можно вынести несколько ящиков.

— Хорошо, — медленно произнес Ларри. — Если ты уверена, что хочешь этого. Я пробуду всего лишь пару недель. Я хочу навестить старых друзей. Марка… Галена… Дэвида… Криса…

— Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь, Ларри. Возможно, я не умею выражать свои чувства, но я очень рада видеть тебя. Мы не слишком-то хорошо расстались. Мы наговорили друг другу много непристойного. — Она повернулась в нему лицом, выражение которого было все еще резким, но в ее глазах сквозила невыразимая любовь. — Я сожалею о сказанном. Я говорила так, потому что люблю тебя. Я никогда не знала, как это выразить, чтобы быть понятой, поэтому сделала это по-другому.

— Все нормально, — пробормотал Ларри, уставившись в стол. Он снова покраснел. Его щеки пылали все сильнее, — Послушай, я дам тебе денег на расходы.

— Ладно, если хочешь. Если не хочешь, то ты вовсе не обязан делать этого. Я же работаю. Многие не имеют даже этого. К тому же ты все еще мой сын.

Ларри вспомнил об окоченевшем коте, наполовину высунувшемся из мусорного бачка, и о Дьюи Колоде, с улыбкой пополняющем его запасы, и неожиданно разрыдался. Когда на его ладони упали первые слезинки, он подумал, что это все-таки ее реванш, а не его — ничего не получилось так, как он рассчитывал, ничего. Все-таки она изменилась. Изменился и он, но не так, как предполагал. Произошла неестественная перемена; она стала больше, а он как-то стал меньше. Он приехал к ней не потому, что ему нужно было куда-нибудь уехать. Он приехал домой, потому что боялся и ему нужна была мать.

Она стояла у раскрытого окна и смотрела на него. Влажный ветер раздул белую штору, опустив ее на лицо Элис, но не полностью скрыл его, а лишь сделал его очертания туманными, как у привидения. В окно доносился шум уличного движения. Она достала носовой платок из-за лифа своего платья, подошла к столу и положила платок на его опущенную руку. В Ларри была какая-то твердость. Она могла испытывать его, но до какого предела? Его отец был мягким, уступчивым человеком, и в глубине своего сердца она знала, что именно это свело его в могилу. Макс Андервуд разорился в основном из-за того, что занимал кредиты, а не потому, что брал их. Итак, когда же появилась эта твердость? Кого должен благодарить Ларри? Или обвинять?

Слезы не могли изменить этой проявившейся твердости его характера, точно так же как и летний ливень за один раз не может изменить форму скалы. У такой твердости были свои преимущества — она знала это, должна была знать как женщина, в одиночестве воспитавшая мальчика в огромном городе, где так мало заботятся о матерях и еще меньше об их детях, — но Ларри еще не понял этого. Он был тем, кем она и сказала: все тем же прежним Ларри. Он так и будет жить, не задумываясь над тем, что впутывает людей — включая и самого себя — в неприятные ситуации, а когда дела станут совсем плохи, будет обращаться за помощью к этому твердому стержню, чтобы выпутаться самому. А что же другие? Он будет оставлять их тонуть или выплывать самостоятельно. Скала вынесет многое, такая же выносливость была и в его характере, но он по-прежнему использовал ее только для разрушения. Она заметила это по его глазам, это читалось в каждой линии его фигуры, в каждом движении… даже в том, как он подкидывал свою канцерогенную палочку, чтобы получались кольца дыма. Он никогда не превращал этот свой стержень в стилет, чтобы поражать людей, а это уже хоть что-то, но когда возникала потребность, он все же прибегал к его помощи, как это делает ребенок — как к дубинке, чтобы выпутаться из ловушки, которую он сам же себе и устроил. Однажды она сказала себе, что Ларри может измениться. Она сказала: он сможет.

Но перед ней сидел вовсе не мальчик; это был вполне взрослый мужчина, и она испугалась, что его дни изменений — глубоких и основательных, которые ее духовник называл изменениями души, — прошли. В