— Я — большая, Жень, — обратилась я к темному потолку, на котором появились первые светлые полоски начинающегося рассвета. — Меня много больше, чем нужно для тебя. В тебе есть то, что я не могу принять, не могу видеть, но это только те проявления, которые касаются меня, только то, что с присущей тебе силой направлено на одну цель — сделать меня меньше. Ради комфорта. Спишь? Спи! Твой комфорт — это фикция, это твоя иллюзия, не имеющая смысла. Это какая-то милая девушка рядом, в орбите твоей планеты, подметающая пыль, появляющаяся в нужные моменты. Но я же была комфортной для тебя в моем понимании, да и в твоем тоже. Неужели нет? Наша проблема в том, что тебе не нужна личность рядом с собой, ты, забыв про то, что для общения с равным порой нужна тактика и стратегия, стучишь кулаком по столу и удивляешься, почему тебе не платят за отбитый кулак. Ведь тебе же больно!
Я приподнялась на локте и заглянула Женьке в лицо. Оно не выражало абсолютно ничего, ровный глубокий вдох, медленный мягкий выдох. Я подумала, что люблю ее. И разозлилась еще сильнее.
— Не вижу реальных перспектив наших отношений, — продолжила я, обращаясь теперь непосредственно к моей — наконец-то молчаливой — несобеседнице. — Не вижу, где в твоем мире есть место для моей жизни, моих дел, и, поверь мне, — я наклонилась совсем близко к ее щеке, почти касаясь, — речь не о получасовом обсуждении моих мыслей дважды в неделю в удобное для тебя время. Ты можешь сделать что-то для меня, подумать о моих чувствах только после ссор, после просьб, и совершенно не видишь — как это делаю я. Ты, условно, наливаешь мне кофе, говоря: «я наливаю тебе кофе, смотри, как я наливаю тебе кофе, запомни, этот кофе налила тебе я». Где спасибо за двести чашек, в таком случае, которые я налила тебе, молча?
Я откинулась назад на подушку, мне вовсе не казался глупым этот странный монолог в никуда. Я вспомнила, как вот уже несколько дней медленно схожу с ума, подавляя все эти слова, заталкивая их обратно в рот, запрещая себе развязывать еще одну — бесполезную — перепалку.
— Думаешь, только ты борешься за нас? Ага? Угу. Ты одна тут герой?
Я кивала в потолок, как будто тот мог оценить едкость моей интонации.
— Ты права, я тоже не вижу у нас никаких проблем, тем более серьезных. Просто я без тебя — дышу. А с тобой — задыхаюсь. Несмотря на любовь. И все дело только в том, что тебе и в голову не приходит, что я вижу все совершенно другими глазами, и что эти глаза видят многое объективнее, чем твои. Все, в чем ты обвиняешь меня, — я подняла руку вверх и начала загибать пальцы, — эгоизм в наших отношениях, «делать все по-моему», нежелание принимать твои, дорогая моя, варианты, неумение быть вместе и тому подобное — это все, все без исключения — твое. В гораздо большей степени, чем мое. Потому что есть разница — завести себе хомячка и ворчать, что он нагрыз своими малюсенькими зубками кучку рваных бумажек в стеклянной банке, или поселить с собой тигра, и удивляться, что та же кучка бумажного мусора все еще присутствует в твоем доме. Не больше проблем, поверь мне, создала тебе я, чем хомячок. И ты так и не поняла, что, будучи тигром, это гораздо сложнее, тигры и мебель могут на клочья…
Все-таки снова рванула курить. Светало прямо на глазах. Еще полчаса назад глубоко-темное небо теперь вдохновенно перекрашивало само себя каждую секунду. Я продолжала свой монолог в воздух, в рассвет, шепотом. Если бы кто-то увидел меня, стоящую на одной ноге, вторая рисует непонятные па в воздухе, рука тычет сигаретой в розовеющий горизонт…
— Я просто считаю, что я — не для тебя. Женечкина, спишь? Сопииишь себе спокойно. Не для тебя, поняла? И для таких выводов у меня был год внимательного анализа. Баш на баш — не лучший способ взаимодействия с миром.
Я потушила сигарету, заглянула в комнату. Женька перевернулась на другой бок, закуталась поплотнее. Наверное, ей было холодно. Я вернулась и подоткнула одеяло за ее спиной, подтянув поближе к ее шее. Женька довольно улыбнулась во сне.
— Ты просто себе правду скажи, и не заводи тигров, ты сама — тигр, а система твоя — хомячковая. И только в этом проблема, а не в том, что я ухожу из такой системы, или в том, что я уматываю в какие-то поездки не с тобой. Мне неважно с кем, лишь бы не надо было играть в хомячка. И в моих действиях нет ничего оскорбительного для тебя, а больше меня обвинить не в чем. И «быть рядом» у тигров и хомячков разные. Они, хомячки, глазками из банки блестят. И лапками по стеклу скребут в ответ на твои пинки по этой банке. И тихо трахаются в твоей квартире с другими и подло кидают, жалуясь на жизнь. Таких можно в банку насажать пятнадцать штук, неужели твое счастье в этом? Неужели за год ты ничего не увидела хорошего в том, что я с тобой? Ты же не была одинока ни секунды с весны прошлого года. Ведь так? Ты получила все, чего хотела.
Я перегнулась через ее спину, чтобы увидеть выражение лица. Обычное. Спит человек.
— И твои мотивации в отношении «человека рядом» очень странные — пусть что угодно, лишь бы молчал и из банки не вылезал. Все, что лишило меня всяческой надежды на возможность реанимировать нас — было в твоем монологе — и это именно то, что для тебя совершенно не осталось ничего хорошего за это время. За год, кстати, а не за полгода. Или тех месяцев, в течение которых я была рядом без твоей любви, как бы нет для тебя? Каково — это? Я устала, мне нужно тебя забыть. И жить дальше. А уж получится это у меня или нет, это совсем другая история. Я хочу, чтоб ты увидела, чтобы ты поняла, что бесполезно обвинять, ничего на весы не положишь, нечего сравнивать, нечего вспоминать и припоминать. Нужно или никак, или вообще все по-другому. Ты мне не докажешь, что я делала что-то не так. А я не смогу это же доказать тебе. Значит смысла в обвинениях нет. Я тебя прощаю за все. Правда. И ты меня прости. А доказывать нечего. Перегрызем друг друга и не подавимся!
Я выдохнула. Обида ушла. То, что происходило со мной — сдвиги земной коры, континент — хрусть — и разъезжается, океан, вливающийся неконтролируемым потоком, раздвигающий получившиеся Африку и Южную Америку, с удовольствием становится Атлантическим. И ему не до пустяков, не до континента, бывшего единым. Вот на это я рассчитывала где-то на самом дне души: если у нас есть шанс, то пусть его принесет океан-время. Буду засылать почтовых голубей из своего Перу на Берег Слоновой кости. Или не буду, что вероятней. Тектонические процессы в моей личной жизни происходили вне зависимости от моей любви, вопреки ей, благодаря ей, только по ее причине.
Я, действительно, ее простила. В уютно обставленном номере отеля торжествовало сияющее летнее утро. Мы расстались. Я поцеловала Женьку в щеку и с облегчением повернулась на бок. И моментально заснула.
Пойду позавтракаю. Она отродясь не хотела есть по утрам, но путешествие в любой из европейских городов перезагружает иной алгоритм, да и не в номере же сидеть!
Здесь даже ключ в замочной скважине поворачивается тихо, деликатно…
«Расставание, расставаться, сверхъестественнейшая дичь», — размазать цветаевское по перилам рукой, втоптать в каменные ступеньки, подопнуть камушек на мостовой, слизнуть с ложки вместе с фантастической шапкой пены, возвышающейся над кофе… «Мой милый, что тебе я сделала?» Ох, у «милого» столько ответов было бы…
Совершенно никуда не хочется идти, ни к мраморным статуям, ни к живописи Позднего Возрождения…
Допустим, это — город лабиринт, я буду держаться правой стороны, просто идти и идти… «Как в расщелину ледяную в грудь, что так о тебя расшиблась».
Не вернусь никогда!
Жизнь, тем временем, болталась под ногами у поэзии, путалась, незамеченная, пока не рассыпалась в мелкое крошево на улочке с непрочитанным названием.
Клуб в третьем часу ночи был похож на сцену из «Матрицы», когда танцующие жители Зеона пульсировали единой массой, расслабленной, разноликой, кажущейся объединенной общей идеей удовольствия. Роль Морфиуса выполнял диджей-араб, молодой полубог, управляющий парой сотен людей одним движением руки. Я пришла в клуб с малознакомой компанией, разозлившись на себя за то, что которую неделю никуда не выхожу.