– Нет, это наш язык, не китайский,- читая, ответил Сашка,- материт, что есть сил.
– Так мы с Евлампием померковали,- дед Павел подсел ближе к Сашке,- понял он, что ты жив. Что у нас зимовал тоже углядел, но как, не смогли рассудить.
– Никак не углядел. Волчатник он. Нюх у него. След трёхлетней давности чует. Оставил связь, говорит, что поддержит, коль что, и промолчит. А он, ей-ей, могила. Так что зимуем спокойно, никто не потревожит.
– Ага. Тогда, Евлампий, не скупись, ставь свой настой. Ружьишко обмоем. Спирту нельзя, годы уж не те, этой гадости, микстуры, ешшо можем,- потирая руки, дед Павел достал три фарфоровые кружки.- Вот, прикупили посуду, чуть в пути не разбили, но пронесло.
Глава 11
Весной, по ещё нетающему снегу, когда дневное солнце к полудню начинает пригревать, а на козырьках крыш образуются небольшие сосульки, Сашка собрался уходить. В условленном братом месте он оставил записку, в которой просил только об одном: чтобы приглядел за дедами, помог им чем надо, поставив недалече небольшой пост с зимним проживанием двоих человек. Также оставил деньги на необходимые расходы. Проводить его деды собирались неторопливо, всячески оттягивая время расставания. Шли нескоро. Чем дольше двигались, тем сильнее начинало давить, становилось не по себе. Разлука для этих обветренных и очерствевших в таёжной одинокой жизни стариков была не в новость, но это расставание было для них особым.
'Ох, какая тяжесть, как речной валун, ляжет у них в душе после моего ухода,- утаптывая тропу, думал Сашка.- И я понесу, как и они, холодный, облизанный водой и ветрами, выстуженный морозом и согретый солнцем, камень в своей душе. Наверное, я зря влез к ним, зря впустил к себе, хотя произошло это по молчаливому, неприметному взаимному согласию. Видать, так должно было случиться. И эта мука расставания – такое же необходимое действо, избежать которого не дано. Сердце будет щемить, когда я, оглядываясь, начну уходить, и, наверное, не смогу сдержать слёз, видя их стоящими в прощании. Они тоже будут крепиться, но потом, стараясь не показывать явно друг другу слабости, смахнут слезу'.
Боль, таившаяся где-то рядом, нахлынула неожиданно, комком подступив к горлу. Слов не говорили. Обнялись, по-русски трижды расцеловавшись, и, уже не скрывая катившихся крупных капель по щекам, стряхивая их, словно капли пота в тяжёлую работу, разошлись. Уже внизу, оглянувшись и увидев их всё ещё стоящими по колено в снегу, Сашка дал волю слезам. Они побежали ручьями, застилая глаза, отблескивая от солнца и искрящегося снега до рези. Горло сдавил спазм, ноги вдруг стали мягкими и непослушными, он оступился, качнувшись. 'Только не упасть,- черпая снег рукой и растирая лицо, думал Сашка.- Нельзя. Слабый не может пройти этот путь. Они это знают и если увидят, что я раскис, будут винить себя и замучаются вконец. Давай-ка, держись'. Он выпрямился и, обернувшись ещё раз, помахал им рукой, они ответили ему тем же и медленно пошли в обратную сторону. Уже скрывшись из виду, он нутром ощутил, что эти минуты, горькие и такие страдальческие, и есть то простое человеческое счастье, живущее в каждом из нас, и что именно присутствие его делает человека человеком.
Глава 12
Дым поднимался вертикально. Воздух замер глухой тишиной, готовый, как рысь, к последнему прыжку. Заимка жила. Долго и напряженно вглядываясь, Сашка ждал, чтобы кто-нибудь появился, обошёл вокруг, принюхиваясь и осматривая следы. На реке были только следы траков вездехода, более никаких. Сам вездеход стоял возле домика, неестественно наклонив нос, запорошенный снегом.
'Два-три дня, как минимум,- определил Сашка, встав (он сидел в снегу).- Что ж, надо выходить, вечереет, дожидаться темноты нет смысла'.
– Здравствуй, бродяга!- Петрович двинулся к нему и на немой вопрос Сашки, замершему на пороге, добавил:- я сам. Входи.
Крепкое рукопожатие, скрип закрываемых дверей, тяжёлый рюкзак, снятый с плеч, парка, мешком брошенная у порога, потрескивающие в печи поленья, почерневшее от мороза лицо, красные шершавые пальцы, боль в спине, усталость – вот всё, что даёт дорога, пройденная в одиночку в это время года пешком через снега и три перевала.
– Александр,- Петрович подсел рядом,- твоя беготня по тайге мне не по душе. К чему это геройство? Такой риск ты обязан исключить.
– Нельзя, Петрович,- расстёгивая овчинную безрукавку, ответил Сашка.- Самое страшное – потерять форму. Это гробовая работа, несносная, противная до головной боли. Да на каждом шагу возможна смерть. Ты идёшь, размеривая каждый шаг, ошибка равносильна гибели, при этом измеряешь себя, высчитываешь, как хронометром, свою силу, возможности организма, проверяешь величину выносливости, приспособленности к невозможному. Всё это наполнено запахами, звуками, чувствами, мыслями. Ты их ловишь, сжимаешь до малой точки, останавливаешь время, заставляешь его бежать, и в этом 'не могу' основной принцип созидания. Когда уже нет сил в очередной раз поднять ногу над снегом, а твоё тело превратилось в мешок с дерьмом, и, кажется, в следующее мгновение у тебя остановится сердце, не выдержав этого напряжения, ты обязан думать не о боли, сидящей в тебе и не о чём-то постороннем, а о главном деле, том, которое предстоит. И мысль твоя должна быть при этом лёгкой и свободной, расчёт холодным и точным. Другого способа обучиться я не знаю. Да, это крайность, но без неё мне не выжить. Петрович, не ругай за это. Геройство здесь ни при чём. Скорее, это экзамен, экзамен готовности. Так думаю. Времени мало, пока пью чай, говори, что и как.
– Времени, действительно, в обрез. Меня уж заискались, поди. Сутки ещё пилить.
– Часа через два двинемся,- пересаживаясь к столу, сказал Сашка.- Всё равно раньше ты танкетку не откостришь. В ней я и отосплюсь.
– Тогда главное. Весь механизм работает. С осеннего сбора снесли 250 кг. Зимний дал 45 кг. Но всего – более 500 килограмм.
– Достали, стало быть, заначки.
– Да. Причём, многолетние. Я циркуляром запретил хранение и ныканье. Обстановка напряженная. Очень. Люди готовы работать, с этим всё нормально, более того, говорят: пахать за такую плату – мы сквозь землю тоннель пророем. Власть гоношится, ОБХСС продыху не даёт: то облаву затеют под видом отлова бичей, то в бумагах роются неделями. Были гонцы от центра, но мы их того, спровадили. Однако, думаю, снова явятся.
– Разве 'оттуда' никто не прибыл?
– Трое приехали. Я их устроил. Задержались, снега тропы на границе перемели. Но сказали, что только до осени.
– Ничего. Осенью замена придёт. Наша. Голова болеть об этом не будет. Сейчас я им свечку вставлю, козлам этим, в центре. Ребятки мне подсобят, но в том случае, если дёргаться замыслят, а нет, то и нет: баба с воза – коням легче. А наши придут, тогда всё образуется, прибудут спецы хорошие, хоть убивать и не профессия, вроде бы. Товар из-за границы пошёл?
– С этим проблем нет. Особенно снегоходы. Цена нормальная, отрывают с руками, да и другое берут, на цену не глядя.
– Сейчас самое главное – оборот. Весну и начало лета я здесь помотаюсь. Во второй половине лета исчезну. Связь не оставлю. Не могу. Тебе круто придётся одному. Но коль станет плохо, лети в мою 'семью', дай им долю, проси крышу. Обо мне молчок. Сам, мол, всё делал. Со своей головой.
