— Быть готовой. Меч, ожидающий, когда им воспользуются, лучше остывшего трупа.
Меча у меня нет, подумала она. Возможно, мне удалось бы выхватить его у одного из телохранителей, если сделать это внезапно. У меня есть три сюрикена с отравленными остриями в узелке, который я всегда держу под рукой, и, разумеется, при мне всегда мой нож, который я ношу за оби. Более чем достаточно, если действовать неожиданно. И-и-и-и, жизнь — очень странная вещь. Удивительно, что мне больше нравится быть самой по себе и иметь своё собственное задание — это так чуждо нашему привычному образу жизни, где ты всегда часть группы, где все думают как один, соглашаются как один; вся наша культура зиждется на всеобщем согласии. Мне нравилось быть частью отряда сиси, и все же…
И все же, если быть честной — «Всегда будь честной сама с собой, Сумомо-тян, — не уставал повторять ей отец, — таков твой путь в будущее, путь вождя», — если быть честной, мне всегда с трудом удавалось сдерживать стремление вести за собой, даже сиси, и силой воли склонять их на верный путь в поступках и мыслях.
Неужели это моя карма — вести за собой? Или она заключается в том, чтобы умереть, ничего не достигнув, ибо поистине глупа та женщина, которая желает быть вождем в мире Ниппона. Странно это — желать невозможного. Почему я такая, почему не похожа на других женщин? Или причина в том, что у отца никогда не было сыновей и он обращался с нами, своими дочерьми, как с сыновьями, говоря нам, чтобы мы были сильными, не склоняли головы под ударами судьбы и никогда не ведали страха. Он даже позволил мне, вопреки совету матери, последовать за Хирагой и его столь же недостижимой звездой…
Она на мгновение села на футонах и тряхнула волосами, пытаясь очистить разум и прогнать из головы все эти новые, не знающие узды мысли, потом опять легла. Но сон не шел к ней, лишь образы Хираги, Койко, Ёси, Кацуматы и её самой сменяли один другой в её сознании.
Странно получается с Ёси. «Мы должны убить его и сёгуна, — говорил Кацумата из года в год, так много раз, и Хирага тоже, — не из-за них самих, а из-за того, что они олицетворяют. Власть никогда не вернется к императору, пока они живы. Поэтому они должны умереть, особенно Ёси — он тот клей, который не дает развалиться сёгунату. Наш светоч — сонно-дзёи, мы должны принести в жертву все, чтобы достичь его!»
Жаль убивать князя Торанагу. Жаль ещё и потому, что он хороший человек, не злобный и не низкий, не такой, как Андзё, которого я, правда, никогда не видела. Возможно, Андзё тоже добрый человек, и все, что о нем говорят, лишь выдумки завистливых дураков.
За это короткое время я увидела Ёси таким, какой он есть: стремительный в делах и мыслях, добрый, сильный, мудрый и страстный. А Койко? Какая она чудесная, хотя такая грустная, как печально быть такой обреченной.
Помнишь, как она говорила:
— Проклятие нашего Мира состоит в том, что, сколько бы ты ни готовила себя, ни тренировала, ни вооружала решимостью относиться к клиенту просто как к клиенту, наступает время, когда появляется такой, от которого голова твоя становится мягкой, как тело медузы, решимость обращается в пену, а лоно — в огненный шар. Когда такое случается, это пугающе ослепительно ужасно. Ты погибаешь, Сумомо. Если боги благосклонны к тебе, вы умираете вместе. Или ты умираешь одна, когда он уходит, или позволяешь себе жить дальше, только ты все равно уже мертва.
— Я не допущу, чтобы такое случилось со мной, когда я вырасту, — вставила Тёко своим тоненьким голоском, услышав их разговор. — Только не со мной. А вы становились мягкой, как тело медузы, госпожа?
Койко рассмеялась.
— Много раз, дитя, и ты забыла один из наших самых главных уроков: закрывать ушки, когда другие беседуют. Ну-ка, быстро ложись спать.
Стала ли голова Койко мягкой, как тело медузы? Да.
Как женщина я знаю, что для неё князь Ёси больше, чем клиент, как бы тщательно она ни пыталась это скрыть. Чем это кончится? Печально. Как печально! Он никогда не возьмет её к себе в дом.
А я? Неужели и со мной будет то же самое? Да, наверное, да — то, что я сказала князю Ёси, было правдой: у меня не будет другого мужа, кроме Хираги.
— Это правда… — прошептала она вслух, и это вытолкнуло её наверх из черного водоворота мыслей. — Прекрати, — пробормотала она, следуя детской привычке, воспитанной в ней матерью и её постоянными увещеваниями: «Думай только о хорошем, маленькая, ибо это Мир Слез, и ты скоро сама узнаешь это. Подумай о чем-то дурном, и в мгновение ока ты рухнешь в бездонную пропасть отчаяния. Думай всегда о хорошем…»
Она сделала над собой усилие и развернула течение своих мыслей: только Хирага придает смысл её жизни.
Она вздрогнула всем телом, когда ослепительное открытие ворвалась в её сознание с потрясающей силой реальности: глупости это сонно-дзёи! Всего лишь ещё один лозунг. Словно оно способно что-то изменить. Вместо одних у власти станут другие, только и всего. А будут ли новые лучше? Нет, разве что, да, если Хирага станет одним из них, возможно, да, если Кацумата станет одним из них, только, ах, прошу прощения, им никогда не дожить до этого.
Тогда зачем вообще следовать за ними?
Слеза скатилась по её щеке. Затем, что, когда я думаю о Хираге, голова моя становится мягкой, как тело медузы, а лоно…
ХАМАМАЦУ
Для ночевки на следующий день Ёси выбрал гостиницу Журавлей, не самую лучшую и не самую худшую в деревне Хамамацу — живописном скоплении домов и гостиниц по обе стороны Токайдо, славящемся своим саке. Дорога здесь поворачивала вниз, к морю.
Поев по обыкновению в одиночестве, Ёси отправился к Койко — если они ели вместе, то, неизменно следуя обычаю, она почти ни к чему не притрагивалась, намеренно поев заранее, чтобы иметь возможность целиком сосредоточиться на том, чтобы услужить ему как можно лучше. Сегодня вечером он изъявил желание сыграть в го. Это была сложная игра, где нужно было много думать. В неё играли фишками, и она немного напоминала шашки.
Они оба считались хорошими игроками, но Койко была настоящим виртуозом и могла, почти всегда, выигрывать или проигрывать по своему желанию. Это делало игру вдвойне сложной для неё. Он приказал ей никогда не поддаваться ему, но сам проигрывать не умел. Если она одерживала победу в неподходящий день, он мрачнел и обижался. Выигрыш же в один из тех дней, когда все шло из рук вон плохо, мог прогнать с его чела самую темную тучу.
В этот вечер он выиграл. Едва-едва.
— О, владыка, вы разгромили меня! — сказала она. — А я-то думала, что уже побила вас! — Они сидели в её внутренней комнате, опустив ноги в небольшое углубление под низким столиком, где стояла крошечная жаровня с углями. Поверх столика лежало плотное стеганое одеяло, подоткнутое вокруг них, чтобы удерживать тепло и не пускать внутрь холодный воздух. — Вам достаточно тепло?
— А, спасибо, Койко. Как твоя ноющая спина и ноги?
— О, у меня ничего не болит. Массажистка сегодня была очень хорошей. — Она позвала: — Сумомо, саке и чай, пожалуйста.
Во внешней комнате Сумомо достала бутылочку саке и чайник с другой жаровни, отодвинула сёдзи и внесла их к ним. Она хорошо обслужила обоих, и Койко кивнула с удовлетворением.
— Ты научилась чайной церемонии, Сумомо? — спросил он.
— Да, господин, — ответила она, — но… но, боюсь, мне не хватает умения.
— Князь Ёси — мастер чайной церемонии, — сказала Койко и с благодарностью пригубила саке. Её седалище и спина болели от долгой тряски в паланкине, бедра — от двух дней верховой езды, а голова — от усилий, которых ей стоил проигрыш со всеми внешними признаками упорной борьбы за победу. Все это она скрывала, вместе с глубоким огорчением по поводу того, как мало проехали они сегодня. Это явно разочаровало его. Но с другой стороны, подумала она, мы оба понимали, что ещё один форсированный марш невозможен. Он должен ехать вперед, а я отправлюсь следом. Будет хорошо побыть какое-то время без него. Эта жизнь отнимает слишком много сил, какой бы чудесной она ни была.
