затаенным желанием вспомнить с помощью водки то время, когда он сидел с таким же майором у партизанского костра, как равный с равным.
«А ну – давай залпом!» – неожиданно командует Андрей и улыбается грубой солдатской улыбкой. – «Пей!» Безногий неуклюже ковыляет к столику, неловко берет хрупкий стакан грубыми негнущимися пальцами. Он медлит, колеблясь последовать приглашению.
«Пей за моё здоровье!» – подбадривает Андрей.
«За партизанскую жизнь!» – наконец решившись, одним махом опрокидывает инвалид водку в горло, раскатисто крякает и утирает рот рукавом. «Извините, товарищ майор Государственной Безопасности, а за Ваше здоровье нехай черти на том свете водку пьют!» – поясняет он и с треском ставит стакан обратно на столик.
Снова в купе воцаряется напряжённая тишина. Снова я с тревогой бросаю взгляд на висящий на стенке пистолет.
«Вот это сразу видно – партизан!» – неожиданно с нескрываемым удовольствием говорит Андрей и смеется. «А ну, хлопцы, заходите сюда! Садитесь!» – командует он. – «На каком фронте воевали?» Удивлённые столь неожиданным приглашением и дружеской улыбкой Андрея, инвалиды нерешительно переминаются с ноги на ногу. Затем безрукий первый осторожно опускается на мягкое сиденье. Свой завернутый в газету инструмент он бросает на противоположный диван.
Тот тяжело падает на плюшевое сиденье, бумага разворачивается и обнажает обрубок водопроводной трубы. Безногий следует примеру безрукого и тоже садится. Напускная развязность и враждебность медленно сменяются на лицах неловкостью солдат, попавших в общество офицеров.
«Ну, на каком фронте воевали, хлопцы?» – повторяет свой вопрос Андрей. – «Может, где встречались».
«Повсюду свою кровь проливали, товарищ майор», – угрюмо говорит безногий.
«Ну, а как она жизнь, хлопцы?» – спрашивает Андрей, – «Мы сами из Германии едем. Давно уже родины не видели».
«Не видели, так увидите, товарищ майор», – со странной усмешкой бормочет безрукий. Он показывает на несколько рядов знаков ранений на своей гимнастерке: «Вот всё, что завоевали. Как с госпиталя выписались, так вот уже два года в той же одёже ходим.» «Куда едете?» – спрашивает Андрей.
«Куда глаза глядят, товарищ майор», – уныло отвечает безногий. – «Земля наша, слава Богу, широкая».
«А где дома будете?»
«У нас дом – под каждым кустом», – усмехается однорукий, – «Мы люди вольные, живём как птицы небесные.» «А что вы здесь в поезде делаете?» – допытывается Андрей.
«Воруем, товарищ майор, воруем!» – снова с неожиданной злостью отвечает инвалид.
«Вы на нас не обижайтесь, товарищи офицеры», – примирительно говорит его спутник. – «Кабы другое время, разве мы этим стали бы заниматься? Жизнь заставляет! Мы люди жизнью покалеченные».
«Эх, жизнь-жестянка…» – уныло вздыхает однорукий. – «Разве это жизнь?! Разрешите налить стаканчик, товарищ майор Государственной Безопасности. Вам за это на том свете лишний грех простится!» Инвалид залпом опрокидывает стакан и мотает головой из стороны в сторону. Затем он поднимает глаза и смотрит в упор на Андрея: «Вижу я, что у Вас много орденов, товарищ майор. Кроме того, в партизанах были. Значит Вы – человек настоящий. Только вот красную шапку Вы зря носите!» Он кивает головой на форменную фуражку МВД, покачивающуюся на стенке в такт ходу поезда.
«Не слушайте пьяного человека, товарищ майор», – пытается вмешаться безногий.
«Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», – беззлобно говорит Андрей и смотрит на инвалидов странным взором.
«Вот это Вы правы, товарищ майор Государственной Безопасности», – кивает головой безрукий. – «А потом мне терять нечего – я Вам могу всю правду в глаза сказать. Когда-то я тоже горячим был. Теперь вылечился. Хотите, я Вам свою судьбу расскажу? Потом судите меня».
Безрукий молчит и смотрит в пол. Сонная тишина заполняет купе мягкого вагона. Равномерно постукивают колеса, отбивая километры.
«Когда-то я тоже партийцем был», – тихо говорит инвалид. – «В первый же день войны добровольцем пошел. Пули на лету ловил. На танки с бензиновой бутылкой лез. Грудь под пулеметы подставлял и кричал: „За Сталина!“ Под Киевом до последнего патрона дрался, был ранен, попал в окружение.
Две недели без памяти на восток полз. Дополз до своих. Меня в награду за верность родине – под Трибунал. Других расстреляли, а меня, как раненого, помиловали – в штрафбат значит. Одна рана не зажила, ещё две других достал. Вот они!» Он снова тычет рукой в ленточки ранений на груди гимнастерки.
«Под Ростовом в плен попал», – продолжает безрукий, тряся головой. – «Партбилет в землю зарыл – чтобы врагу в руки не достался. Мне тогда партбилет дороже своей жизни был. Завезли меня немцы на край земли, аж до самого океана. Бежал я оттуда, да по дороге поймали – в кацет заперли. Я и оттуда бежал.
Три месяца как зверь по лесам пробирался, траву ел. Всё на восток шёл. Добрался до партизан. Два года партизанил. Жизни не жалел. Вон сколько орденов заработал, а ран уж и не считал. Всё за родину страдал.
А как соединились с Красной армией, меня сразу к алтарю – в спецлагерь на проверку. Там я с вашим братом, государственной опасностью, хорошо познакомился. По сей день не забуду! Перемыли мне там кости и как изменника родины – опять в штрафбат. Там я руку и потерял».
«Вот так-то оно!» – захмелевшим голосом бормочет безрукий и тянется к бутылке. – «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, товарищ майор Государственной Безопасности…» «Так меня и учили родину любить,» – безрукий уставился глазами в пол купе и устало трясет головой. – «Как война кончилась – один-одинешенек на белом свете. Работать не способен – у меня больше ран, чем живого мяса. Пенсия, сами знаете, одно название.
