«Он упорно заявлял, что лечиться, заботиться о здоровье – внушает ему отвращение. И ничто не должно было напоминать о болезни, и никто не должен был её замечать … Только с дипломатическими подходами, как будто невзначай или пользуясь случайными поводами, удавалось его послушать и заставить сделать то или иное».
В то же время Чехов понимал всё прекрасно. Это странное, чисто русское состояние раздвоенной обреченности, покорное втягивание во влекущий к смерти оговорочный вихрь. И русский в нём кружится, кружится сорванным листком. Всё уже сказано, смысл жизни потерян.
Тяжело больной Чехов сказал Василию Немировичу-Данченко:
«– А NN скоро умрёт.
– Почему?
– Самого себя обмануть хочет. Вы всмотритесь: рассказывает анекдоты, хохочет, а в глазах у него ужас смерти… да, впрочем, что ж… Мы все приговорённые.
– С самого рождения.
– Нет, я про себя… Мы в первую очередь… Вы ещё жить будете, придёте сюда, к морю. Сядете на эту скамью. Какая даль сегодня! … Как жить хочется! … А в ушах загодя – «вечная память». Иной раз мне кажется, все люди слепы. Видят вдали и по сторонам, а рядом, локоть о локоть, смерть, и её никто не замечает или не хочет заметить … Вон NN, тот себя одурманивает скверными анекдотами, а ведь он, как и я, – видит её, видит!»
В «Гусеве» есть персонаж Павел Иванович. Он всё говорит Гусеву, что тот смертельно болен, что его использовали, а теперь выбросят. Но сам Павел Иванович тоже чахоточный и умирает за день до Гусева. Перед смертью Павел Иванович говорит:
«Как сравнишь себя с вами, жалко мне вас… бедняг. Лёгкие у меня здоровые, а кашель это желудочный… Я могу перенести ад, не то что Красное море! К тому же я отношусь критически и к болезни своей, и к лекарствам».
180
Примечание к №152
Отец потом меня доводил. Скажем, по телевизору оперетту какую-нибудь показывают, а он: «Ну-ка, иди сюда. Смотри, девочки какие, ты же любишь». И за руку к себе в комнату шутливо тянет. Я, пунцово- красный, упираюсь. Когда гости были, он комментировал вполголоса: «Стесняется».
Всё это было не так уж часто, но повторялось и вызывало ощущение опустошающего унижения. Возможно, таким образом отец хотел начать мое сексуальное воспитание. Но переход от полной асексуальности был нелеп и получалось ещё хуже.
181
Примечание к с.14 «Бесконечного тупика»
Он сказал:
«Есть ПОСЛЕДСТВИЯ, а ЦЕЛЕЙ нет … Но откуда КРАСОТА и СМЫСЛ мира, отчего мир НЕ СУМАСШЕДШИЙ, отчего нельзя сказать (даже филологически „язык не гнётся“): мир как С УМА СОШЁЛ: точно горох, который кто-то бросил (сумма причин), но никто не собрал (цели). Нет, мир – СОБРАН, собран – в СИСТЕМУ, и от этого одного о нём возможны наука, философия, предвидение, как возможно от этого же и ЛЮБОВАНИЕ им».
Мир Розанова тоже не безумен, тоже собран, тоже система.
182
Примечание к №176
Пушкин лёгок. Разве можно сказать о лёгком, шаловливом Достоевском, Толстом, Гоголе. Пожалуй, лишь у Чехова иногда мелькало что-то. Некоторые письма его легки и смешны (202) :
«Это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Одних галстуков в окнах миллиарды! … Ужасно дёшевы, так что их даже я, пожалуй, начну есть…»
Не отсюда ли пошлость и чеховской темы?..() Ещё Набоков лёгок. Сложно лёгок.
183
Примечание к №175
Для атеиста первые люди на земле были атеистами. Но первые атеисты изначально делились на простаков и на хитреньких. Хитренькие атеисты выдумали религию для дураков, чтобы жить за их счёт. Соответственно, для экономического атеизма, как частного случая, первые люди были марксистами, и умные марксисты заставили работать марксистов глупых (214). Которые, впрочем, и не были вполне марксистами, «не знали законов». Отсюда известная мораль, известная политическая практика. Маркса упрекали, что в «Капитале» нет личности капиталиста. Почему же нет, отвечали наиболее рьяные последователи, – есть, но в скрытом виде. Конечно, есть, так как в мире, может быть, и существовал только один капиталист – сам автор «Капитала». Это именно взгляд на мироздание директора ситценабивной фабрики, причём директора абстрактного, литературно упрощённого до филологической функции. Пожалуй, это даже не директор, а сошедший с ума приказчик, как раз и сошедший с ума на почве страстного желания стать директором. Директорский пост для него не конкретная деятельность, а вечная идея, мечта, шинель.
