босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
С ломкой языка шло и разламывание тем. Тысячу лет кружился русский язык вокруг запретного умолчания о Боге. На этом во многом очарование языка построено. А в руках Маяковского икона затрещала под топором кощунства. С чего начал:
– Послушайте, господин Бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать
раздобревшие глаза?
Давайте – знаете –
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!
И устроили. Всей России устроили. Маяковский сам помогал (в меру своих силёнок, конечно) карусель раскручивать. Поэтому его не просто вышвырнуло и расплющило о стену, а он сам себе могилу вырыл, сам себя в неё закопал. С русским языком шутки плохи. И как он уже к середине 20-х вытянулся, как «вырос» и «воспитался»:
Если ты порвал подряд
книжицу и мячик,
Октябрята говорят:
плоховатый мальчик.
…
Этот чистит валенки,
моет сам галоши.
Он хотя и маленький,
но вполне хороший.
Это уже человека два часа дубьём «учили» и он урок наизусть рассказывает. С дрожью в голосе от обиды, с напряжением, внутренне плача. С юродством педалируя на недавно ещё оспариваемые постулаты, проворачивая их с подчёркнутой примитивизацией: «Да, нехорошо бить стёкла, я больше не буду, простите меня, пожалуйста». А ведь только что вроде какой замах-то был:
Шар земной порву как мяч,
Валенки надену
И галошей лоскутки
Разотру об стену.
Или уже не пародия, а сами стихи Маяковского:
Я думал – ты всесильный Божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте пёрышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!
И вдруг «Что такое хорошо и что такое плохо». (414). Это ведь юродство, а вовсе не детский стишок. То же – предсмертная поэма «Хорошо»:
Розовые лица.
Револьвер жёлт.
Моя милиция
Меня бережёт.
