превратились в то, что ты видишь здесь, на этой стене, — вертикальные и горизонтальные штрихи, а также значки, похожие на точки, хотя в действительности они представляют собой маленькие треугольнички. Пока что тебе все понятно?
— Ну конечно, понятно. Если я ничего не смыслю в археологии, это еще не означает, что я тупой.
— Прекрасно. Хотя о клинописи стало известно еще в семнадцатом веке, она была полностью расшифрована лишь в 1913 году, и сделал это американский востоковед, которого звали Аарон Бартон. Он в своей книге…
— Извините, что перебиваю вас. Вы сказали «востоковед»?
— Именно так, — подтвердил профессор, поднимая брови. — В этом-то и заключается самое странное.
— Секундочку… Мне, признаться, кое-что непонятно. Чуть раньше вы сказали, что такую письменность еще никто не обнаруживал.
— В Америке — да, еще никто не обнаруживал.
— Вы хотите сказать, что эта письменность существовала где-то еще? — ошеломленно спросил я.
Бывший преподаватель средневековой истории расплылся в торжествующей улыбке.
— Именно так, друг мой. Клинопись, точнее, самая древняя из известных ее разновидностей, была придумана шумерами.
Я с трудом верил своим ушам. Хотя я и не отличался обширными познаниями в области древней истории, я помнил, что цивилизация шумеров существовала очень-очень давно на берегах Тигра и Евфрата. Там, где сейчас находится Ирак.
— Вы имеете в виду… ту цивилизацию шумеров, которая существовала на Ближнем Востоке, в Месопотамии? — удивленно спросил я.
— Насколько мне известно, никакой другой цивилизации шумеров никогда не было.
— Но ведь она существовала много веков назад, разве не так?
Профессор посмотрел на Кассандру и жестом попросил ее мне ответить.
— Точные даты никому не известны, — сказала Касси, — однако считается, что самые древние из обнаруженных до сего момента клинописных текстов были написаны за три тысячи лет до Рождества Христова, то есть за тысячелетия до того, как в Америке появилась хоть какая-то настоящая цивилизация… и за сорок пять веков до того, как на землю этого континента ступила нога Колумба.
41
Факелы вскоре окончательно погасли, и в эту ночь мы, лишенные света и возможности подвесить куда-нибудь свои гамаки, спали втроем на твердом каменном полу. Иак, испытывая какой-то непонятный нам страх перед этим мрачным помещением, категорически отказался в него заходить и предпочел спать у входа, под открытым небом.
Это была долгая и мучительная ночь, потому что, несмотря на царившую днем жару, каменный пол оказался не только твердым, но еще и довольно холодным, и под утро, когда повысилась влажность воздуха, я даже несколько раз чихнул, мысленно моля всех богов, какие только есть, о том, чтобы побыстрее наступил новый день и чтобы мне снова стало тепло.
Однако проснулся я утром не от солнечного света — меня разбудили звуки монотонного пения, доносившиеся откуда-то снаружи. Открыв глаза, я увидел, что в помещение, в котором мы находимся, проник слабый оранжевый свет, что свидетельствовало о наступлении рассвета.
Протерев глаза, я с трудом поднялся с твердого гранитного пола и, осторожно ступая, направился к выходу, ибо терялся в догадках, что же могло означать это пение. Когда я подошел к порогу, меня ослепил яркий диск солнца, уже вышедший из-за горизонта на востоке, и я снова стал тереть глаза, заодно прогоняя остатки сна. Затем я раскинул руки, выпрямил спину, громко зевнул, открыл глаза и… увидел нечто такое, от чего невольно застыл на месте, став, наверное, похожим на статую Иисуса Христа — такую, как в Рио-де- Жанейро.
Справа от меня, на углу террасы, на которой покоился гранитный куб, стоял на коленях лицом к солнцу Иак. Он то поднимал, то опускал руки в знак поклонения восходящему светилу и пел какую-то монотонную хвалебную песнь, которая меня и разбудила.
Однако даже не это заставило меня застыть на месте от удивления.
С вершины пирамиды, на которой я находился, перед моим взором посреди простиравшейся аж до горизонта сельвы открывался грандиозный вид, и даже мне, пусть ничего не соображавшему в археологии, сразу же стало ясно, что я гляжу на нечто действительно экстраординарное: передо мной во всей своей красе лежал легендарный Черный Город «древних людей», величественный и невообразимо огромный.
То, что мы видели накануне, находясь на уровне земли, было всего лишь малой частью построек, гордо высящихся среди сельвы. Там, где растительность была не очень густой, виднелись темно-серые силуэты относительно невысоких храмов. Учитывая число таких храмов, расположенных в непосредственной близости от того места, где я находился, можно было вполне обоснованно предположить, что по всему городу их имелось несколько десятков. Кроме этих храмов, внимание невольно привлекали обелиски — вроде того, который мы обнаружили вчера. Они виднелись повсюду — одни побольше, другие поменьше, — и у некоторых из них, тех, что лучше сохранились, имелось на вершине что-то наподобие конуса.
Однако самыми потрясающими сооружениями этого заброшенного города являлись, без всякого сомнения, его удивительные пирамиды.
Их здесь было два или даже три десятка — и больших, и маленьких. Некоторые из них имели треугольную форму и покоились на обширном основании, а их грани поднимались вверх под очень тупым углом; другие были ступенчатыми, то есть похожими на пирамиду, на какой я в данный момент находился. Несколько пирамид состояли из трех-четырех покоящихся одна на другой огромных квадратных каменных глыб, каждая из которых была меньше той, что находилась под ней. На вершине большинства пирамид — независимо от их формы и размера (высота некоторых превышала тридцать метров) — виднелось гранитное сооружение, похожее на то, в котором я провел прошедшую ночь.
Однако больше всего мое внимание привлекла, конечно же, возвышающаяся над всем этим пейзажем огромная ступенчатая пирамида, частично покрытая лианами и прочими вьющимися растениями. Она была как минимум в два раза выше любой из других имеющихся здесь построек, а потому невольно бросалась в глаза своей величественностью и мощью. Она, без всякого сомнения, являлась самым грандиозным сооружением этого города, и, глядя на нее, нетрудно было предположить, что она является и его архитектурным центром. Возле нее заканчивались и начинались все дороги, и со стороны казалось, что все остальные постройки этого циклопического города являются всего лишь дополнением к ней.
И тут, задумчиво глазея на этот фантастический пейзаж, я услышал позади себя приближающиеся шаркающие шаги, которые затем затихли буквально за моей спиной.
— О Господи! — донесся до меня голос профессора.
Пару минут спустя — пока туземец продолжал совершать свой ритуал поклонения солнцу — мы уже втроем стали смотреть на простирающийся перед нами удивительный пейзаж. Профессор и Касси, придя в себя после охватившего их поначалу шока, показывали рукой то на одно, то на другое сооружение, делясь своими соображениями по поводу того, каково его предназначение и к какому архитектурному стилю его можно отнести: вон та башня, дескать, похожа на башни, которые построили майя на полуострове Юкатан; вон те трехступенчатые пирамиды напоминают вавилонские зиккураты[39] ; а вон те обелиски — почти точь-в-точь такие же, как в древнем Египте…
Мне невольно подумалось, что если я не вмешаюсь, то двое из моих товарищей будут и дальше разглагольствовать друг с другом на архитектурные темы, а третий — петь хвалебные песни утреннему солнцу, в то время как уже давно пора завтракать.
— Я хочу есть, — громко сказал я.
Однако никто не обратил на меня ни малейшего внимания.
Я шумно вздохнул, но и это не возымело желательного для меня эффекта.
