— Сударь, — сказал Варшани, скребя в затылке, — мне еще кое-что надо сообщить.
Добо устремил на него взгляд.
— Лукач Надь, — продолжал Варшани, — просит вашу милость поставить к главным воротам несколько факельщиков. Он хочет вернуться ночью…
— Вернуться? — Добо сердито топнул ногой. — Уж я приучу его к порядку!
Мимо них поспешно прошел мастер, неся в бадье известковый раствор.
Добо отодвинулся в сторону и крикнул наверх каменщикам:
— Поперек клади бревно, а не вдоль! — и снова обернулся к Варшани. — Этот Лукач, верно, думает… Ну, погоди, пусть он только попадется мне на глаза!..
И Добо тяжело задышал, как разъяренный бык, готовый поднять на рога раздразнившего его человека.
Варшани, почесывая подбородок, умоляюще взглянул на Добо.
— Он очень горюет, ваша милость, что не мог раньше вернуться в крепость. Прямо не знает, куда деваться с тоски.
Добо ходил взад и вперед под фонарем.
— Ерунда! И о чем он только думает? Впрочем, что бы он там ни думал и что бы ни просил передать, наказания ему все равно не избегнуть. А вы еще сегодня ночью пойдете обратно. Опять отнесете письмо архиепископу и королю… Миклош, ты дойдешь?
Миклош прижимал платок к голове. По левой щеке его юного лица струилась кровь, и платок стал красным.
— Дойду, — ответил он с готовностью. — А голову мне зашьют в Сарвашке.
14
Стена разрушалась с каждым днем все сильней и сильней. Работой каменщиков было занято очень много людей. Больше выставляли теперь и караульных по ночам. Снова и снова турецкие пушки изрыгали ядра, известка взлетала со стены на десять саженей вверх, а ядра застревали в каменной кладке.
— Палите, палите! — орал старик Цецеи. — Укрепляйте железом наши стены!
Но на десятый день турки, проснувшись, увидели незаделанные пробоины: за ночь венгры не успели все заложить.
В конце второй недели турецкие пушки вдруг смолкли. Люди с изумлением озирались. Что случилось? Ничего.
— Какой-то крестьянин идет, — сказали у рыночных ворот. — Вот чудеса-то!
В самом деле, прибрел старик крестьянин в сермяге и попросил впустить его. Сермяга на нем была не хевешская — стало быть, он явился из каких-то других краев. Все же его впустили.
Добо принял старика на рыночной площади. Он знал, что это турки снова прислали письмо.
— Вы откуда? — гаркнул Добо.
— Я, сударь, из Чабрага.
— А зачем вы из Чабрага в Эгер пожаловали?
— Да вот… турку привез муки.
— Сколько?
— Да шестнадцать возов.
— А кто вас прислал?
— Управитель господским имением.
— Не управитель он, а подлый предатель!
— Что ж, сударь, пришлось покориться. А то бы и у нас получилось то же, что у соседей.
— А кто у вас в соседях?
— Дрегейская крепость, сударь.
— Вы, что ж, письмо мне привезли?
— Да… вроде как письмо…
— От турка?
— Да, сударь.
— А совесть не подсказала вам, что грех носить такие письма?
— Да откуда ж я знаю, что в этом письме написано!
— Разве турок может написать что-нибудь доброе?
Крестьянин молчал.
— Читать умеете?
— Нет.
Добо обернулся к женщинам.
— Принесите-ка жару из печки.
Принесли в горшке горящие угли и высыпали их на землю.
Добо кинул на угли письмо.
— Возьмите этого старого изменника родины и суньте его морду в дым. Нюхай, подлец, турецкое письмо, коли читать не умеешь!
Потом он велел надеть на старика колодки и поставить его на рынке: пусть все в крепости видят, как обходятся с тем, кто принимает письма от турок.
Тут же присутствовали лейтенанты, толпился и народ.
Все смотрели, смеясь, как старик проливает слезы от дыма и отчаяния.
— Видишь, бибас, каково тебе, — сказал ему цыган. — Зачем заделался турецким почтарем!
По бумаге, тлевшей на раскаленных углях, пошли то багровые, то черные полосы. На багровых полосах написанные строки выступали черными узорами; когда же бумага обугливалась, буквы на мгновение вились по ней раскаленной алой вязью.
Гергей тоже стоял возле горящих углей.
Когда крестьянин вошел в ворота, все орудия смолкли. Турки ждали ответа.
— Господин капитан, — обратился к Добо Гергей, едва они выбрались из толпы, — я невольно прочел строчку из этого письма.
Добо недовольно сказал:
— А зачем читал? Я не читал, а все равно знаю, что в нем было написано.
— Может, и не стоило бы говорить, — продолжал Гергей, — да строка уж больно басурманская, надо бы передать ее вашей милости.
Добо молчал, не желая ответить ни «да», ни «нет».
Гергей продолжал:
— В строке этой написано было: «Иштван Добо, приготовил ли ты себе гроб?»
— Гм… Приготовил. Если турки желают узнать, готов ли я к смерти, на это я, так и быть, отвечу.
Четверть часа спустя на крепостной стене появился черный гроб. Он висел на двух железных цепях, натянутых на железные копья. Витязи воткнули древки копий в трещины стены.
Турецкие пушки снова загрохотали.
15
К вечеру Михайлова дня в стенах зияло десятка полтора огромных проломов.
Больше всего их было в наружных укреплениях. Огромная брешь была пробита в стене юго-восточной угловой башни, сильно повреждена была южная стена. Там совсем разрушили и ворота. Высокую дозорную башню изрешетили ядрами и проломами посередине. Стояла она только чудом. Непонятно было, как она держится, почему не рухнет.
В крепости уже не справлялись с заделкой пробоин. Можно было сказать заранее, что если даже все займутся этим, половину брешей все равно не заложить.
— Что ж, будем трудиться, друзья!
В полночь Добо вызвал офицеров в Церковную башню и приказал выстрелить вверх с восточной стороны светящимися ядрами.
— Глядите, — сказал он, — эти протянувшиеся сюда насыпи похожи на кротовые кочки, когда крот роется под землей. А вон те рвы все полны турками.
