не мучил, задавая лишь формальные вопросы, и быстро переходил к разрешительной молитве. В Троицком соборе исповедовал меня сам архимандрит Киприан, не услышав от меня никаких признаний в тяжких грехах, он сам стал задавать вопросы:
— Не хулил ли ты Духа Святого, не изменял ли вере православной не токмо делом, но и в мыслях?-
— Нет, отче, сомнения в вере мог яз являть только по неведению да малолетству, никогда умыслом сих греховных дел не совершал — лгать на исповеди конечно величайший грех, но скрывать правду меня заставляло чувство самосохранения.
— Не велел ли убивать ты, не умышлял ли на чьё убойство? — продолжал таинство Балахонец.
— Нет-
— Не измысливал ли ты или не учинял притворно ложное чудо?-
Вопрос был болезненным, но мне с самым невинным видом удалось твёрдо ответить:
— Нет-
— Не съедает ли душу твою алчное сребролюбие?-
— Деньги мне потребны не для себя, а для дворских и служивых — попробовал я увильнуть от этого явно видимого грешка.
— Пред Богом не оправдываться, а каяться потребно — наставительно произнёс отец Киприан — Кайся, а ежели некрепок в молитвах, изрекай — Господи, помилуй-
— Господи, помилуй — покорно повторил я за Троицким монахом.
Найдя у меня ещё несколько мелких прегрешений, архимандрит, наконец, без всякой епитимьи отпустил мне грехи, прочитав разрешительную молитву.
Царская семья с новорождённой явилась тринадцатого июня, за день до предполагаемого крещения. Царская свита была на удивление немногочисленной, всего четверо бояр да около сотни дворян- телохранителей. Из приехавших думных, трое представляло клан Годуновых, во главе с патриархом этой родовой корпорации Дмитрием Ивановичем Годуновым, являвшимся дядей и воспитателем рано осиротевших Бориса и Ирины Фёдоровичей. Четвёртым был двоюродный брат царя, Фёдор Никитич Романов. Этот последний был весьма примечательной личностью, старший из пяти единокровных братьев, весьма родовитый, крепкий и высокий молодой мужчина, он был тем, кого в далёком будущем именовали на заграничный манер 'плэйбоями'. Этого боярина не интересовало ничего, кроме охот псовых и соколиных, медвежьих травлей да весёлых пиров с сотоварищами. Также выделяло его из общего числа русских дворян и полное пренебрежение военной службой. В поход он сподобился подняться один раз, вместе с царём Фёдором Ивановичем. Все эти сведения мне выложил Тучков, такое поведение родича государя всея Руси он осуждал, но довольно мягко, видимо многое прощалось Фёдору Романову за весёлый и лёгкий нрав.
Крещение проходило в Троицком соборе, проводил таинство старец Варсонофий, он же и стал крёстным отцом малютки Феодосии. Я изнывал от нетерпения изложить царю Фёдору свои просьбы, однако ходатайствовать в храме считалось святотатством и преступлением против религии. В соборе я рассмотрел жену своего сводного брата. Царица Ирина была выше и стройнее своего довольно невысокого и полненького мужа. Держалась она строго, но без особой заносчивости. К моей огромной радости после совершения обряда крещения, меня также пригласили на торжественный малый пир. Рассадка происходила согласно родовитости, и я оказался слева от царя, по правой руке сидел балагур Фёдор Романов.
Несмотря на следовавшие одна за другой здравицы царь Фёдор Иванович практически не пил, а лишь счастливо улыбался окружающим. Родившийся здоровым ребёнок, после трёх мертворождённых детей, являлся истинным Божьим даром. Мне было изрядно стыдно в такой момент лезть с меркантильными просьбами, но мои задумки требовали больших затрат, покрыть которые могли только доходы с жалованных городов и земель. Брат слушал мои просьбы довольно отстранённо, лишь в конце моих речей огласив:
— Будешь ты удоволен брате, в такой радостный день нельзя отказывать малым в их просьбах о хлебах насущных-
Годуновы, несмотря на изрядное опьянение, ответ царя услышали и, судя по всему, любви ко мне он им не прибавил. Ведь мои просьбы о наделении Бежецкой и частью Деревской пятин, Ростовым и Ярославлем с уездами скромными нельзя было назвать ни с какой точки зрения. Рано утром, после пира, государь Фёдор Иванович с семьёй и сопровождающими отбывал на Москву, пристроился к этой торжественной процессии и угличский отряд.
Через пару часов после выезда с головы колонны начал нарастать радостный гул. Поскольку мы ехали в хвосте, до нас новости дошли в последнюю очередь.
— В тульских землях русская рать татарскую одолела — радостно прокричал подскакавший к нам царский телохранитель — Несметно бесерменов побито, да в полон поймано-
Всеми овладела радость, дворяне хотели знать подробности, но никто толком ничего не знал. В связи с такой важной новостью, наш кортеж проследовал до столицы нигде не останавливаясь. Поскольку царская чета с младенцем ехала в богато украшенном возке, скорость поездки была крайне мала, в Москву мы прибыли за полночь. Несмотря на ночное время, в стольном граде нас встречали усиленными стрелецкими караулами, стоявшими через каждые тридцать шагов с факелами в руках. К Ждану подъехал посыльный от встречающих царя бояр, с повелением размещаться на патриаршем дворе. Недосып и многочасовая тряска в седле довели меня до сомнамбулического состояния, дремать, одновременно правя лошадью, я ещё не научился. Поэтому путь по городу и размещение в патриарших палатах осталось вне моего сознания, в себя я пришёл только поутру. Неприятными сюрпризами для проснувшихся посланцев удельного Углича стали отсутствие в хоромах самого патриарха Иова и фактический режим домашнего ареста, контролируемый многочисленными стрельцами.
Два дня меня терзала гнетущая тревога, усиленная информационным голодом, новости из-за высокого тына подворья к нам не доходили. На третьи сутки ожидания, в палатах вместо верховного иерарха Русской Православной Церкви появился боярин Борис Фёдорович Годунов.
Войдя в светлицу решительным шагом, царский шурин решительно подошёл к лавке, на которой я сидел, и, нависая надо мной своим грузным телом, заговорил:
— Здрав буде, княжич Дмитрий. Пошто за моей спиной козни на меня строил, животы мои себе в корысть требовал?-
— Здравствовать тебе много лет, царёв слуга, конюший боярин Борис Фёдорович — от такого напора мне стало не по себе — В толк не возьму, о чём ты молвишь?-
— Яз о Хрипелёвской волости Бежецкой пятины толкую, кою восхотел ты за себя взять, а с неё мне кормление жаловано, да прочие земли в том краю за братьями моими да дядьями — выдал причину своего возмущения Годунов — Да и города замосковские — Ростов и Ярославль, не велик кусок-то? Ить подавится можно, не по чину корм-
— Не хотел яз твоих вотчин, — открещивался я от приписываемых мне козней. — Неумышлением вышло, просто попросил для умножения прибытков земли рядышком с Угличем-
— Кто надоумил тебя сие у великого государя просить? Кто подсказал в урочный час ехать челом бить, меня не известив? — подозрения грызли боярина изнутри.
— Нужда заставила, — сдавать бежичан и Ждана было никак нельзя. — Казна удельная совсем пуста. А что у великого князя и царя Фёдора Ивановича радость случится великая, о том мне благая весть была-
— Весть? — неожиданно растерялся Борис Фёдорович. — Ну коли так… Да и монаси троицкие за тебя горой, будто ведомо им что. А что до оскудения твово, то ты меньше на забавы чудные серебра спускай, да сброд всякий не привечай, а то уж и беглых холопов на твоём уделе обласкивают-
В запале царедворец проговорился о своих соглядатаях в моём окружении, похоже, отпираться от укрывательства особого смысла не было.
— Полезен в хозяйстве, да искусен в ремесле тот беглый — попытался я объяснить своё поведение.
