основные социальные причины и результаты этой стихийности одинаковы.

Исследуя бюрократизм, как явление, присущее в эпоху капитализма всем областям культуры, тоже нельзя впадать в упрощенность. Противоречие между анархией и механичностью, характерное для жизни в капиталистическом обществе, выражается в очень, запутанных и многообразных формах. Мы не будем останавливаться на основном противоречия — между общественным производством и частным присвоением, оно всем известно. Оно определяет специфический характер капиталистического разделения труда противоположность между разделением труда в отдельном предприятии и во всем обществе. Одни и те же экономические силы создают анархию в общественном хозяйстве и строжайшее соподчинение внутри одного предприятия: Маркс говорил даже об обратной зависимости общественного и технического разделения труда.

Это противоречие чрезвычайно усложняет непосредственное воздействие капиталистического способа производства на сознание людей. Вследствие него, в стихийности, то есть в исключительно прямом отношении к непосредственному объекту, неизбежно должно содержаться, с одной стороны, влияние анархических тенденций системы (оставшейся в целом непонятой), а с другой стороны, влияние строгой, авторитарно замкнутой, автоматичной имманентности отдельных предприятий (объективная связь которой со всей капиталистической системой также остается непознанной). Сочетание этих двух составных частей бывает неодинаковым; но почти всегда они выступают совместно.

Если рассматривать тип капиталистического бюрократа в узком смысле слова, в нем обнаружатся, прежде всего, черты механичности, автоматизма. Это относится не только к низшим служащим (почтовым чиновникам, кассирам я т. д.), но, в очень большой мере, также и к их высокопоставленным начальникам. Макс Вебер сказал однажды, что капитализм относится к суду, как к автомату, в одно отверстие которого вкладывается 'юридический случай', с тем чтобы из другого отверстия вышло 'решение'; ясно, при этом, что 'решение' заранее и рационально (предусмотрело. На первый взгляд, такая регулярность прямо противоположна стихийности.

Но надо быть весьма близоруким, чтобы не распознать в этом явлении полного подчинения стихии. Тот же Макс Вебер, характеризуя бюрократизм, описывает, в чем состоит гордость и честь бюрократа: если ему поручено дело, содержание которого противоречит его собственным взглядам, он все-таки старается изо всех сил наполнить, что требуется, в точности и с соблюдением всех канцелярских тонкостей, судейских уловок и обрядов. Делю, связь которого с совокупностью общественных отношений с самого начала была для него неясна, во время работы приобретает в ело глазах вполне самодовлеющее и изолированное бытие. Реализация становится формально-артистическим заданием.

Объективно эта 'имманентность' определена сущностью всего общества в целом, его экономикой и классовой борьбой; однако воздействие этих сил на поведение отдельных участников аппарата капиталистической эксплоатация происходит в ферме стихийной. Истинное общественное содержание жизни почти полностью исчезает из сознания тех людей, чья повседневная деятельность состоит в том, чтобы служить орудием капитализма. Именно эта стихийная 'имманентность', — то есть исключительно непосредственное отношение человекa к предмету его труда и, вместе с тем, изоляция, замкнутость в себе каждого отдельного делового акта, — лучше всего обеспечивает функционирование капиталистического общественного и государственного аппарата и формирует тип бюрократа, идеального с капиталистической точки зрения.

Мы очертили общий вид, который, естественно, предполагает существование множества различнейших 'подвидов': от совершен- но бессознательного 'колесика' большой машины, то есть от человека, отдающегося всей душой (вернее, со всем бездушием) сталийному ходу вещей, до 'артистов' и 'моралистов' бюрократизма. 'Артистизм' в этом смысле есть не что иное, как формальный порядок. Вспомним хотя бы остроумного дипломата Билибина, о котором Л. Толстой пишет:

'Он работал одинаково, хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос 'зачем?', а вопрос 'как?' В чем состояла дипломатическое дело, ему было, все ровно; не составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение, в этом он находил большое удовольствие'.

Наряду с таким 'артистизмом' (приближающимся к теории и практике 'искусства для искусства') есть еще и 'моральный пафос' бюрократизма. Ограничимся одним характерным примером. Кант, (приводя уже сам по себе бюрократический девиз: 'fiat justicia pereat mundus' (пусть погибнет мир, но свершится правосудие), дает ему такой гротескный оборот: 'Если бы даже гражданское общество с согласия всех его членов распадалось на части… то прежде, чем это свершится, должен быть казнен последний убийца, находящийся в тюрьма, чтобы каждый восчувствовал, чего заслуживает его преступление'.

Узкий бюрократизм этой точки зрения встретил возражение и в буржуазной литературе. Детали этой критики нам мало интересны в данной связи; много важнее вызвавшие ее общественные условия. Французская революция с такой силой выдвинула на первый план общенациональные и народные требования, что на известное время и в некоторых пунктах бюрократическое отношение людей к их деятельности теряло свою непроницаемую цельность даже в государственном аппарате.

Мы считали нелишним об этом запомнить, так как этот факт показывает, с одной стороны, что понятие 'бюрократизм' несравненно шире понятия 'чиновники', с другой же стороны, он показывает, что даже в буржуазном обществе бюрократический подход к своей деятельности не составляет все же фатального удела каждого из чиновников. Великий историк французского — общества Бальзак рисует примечательные случаи воодушевленной работы, стремящейся охватить самую суть дела, взятые из жизни наполеоновских чиновников. Но Бридо умирает в юном возрасте на своем служебном посту, а Рабурдэн терпит трагикомический крах, пытаясь во времена реставрации организовать работу министерства в соответствии с интересами общества и вразрез со стихийным ходом бюрократического учреждения.

Буржуазное общество возвышается над своей 'нормальной' стихийностью лишь во время больших переворотов, и то лишь в форме исключений, имеющих симптоматическое значение. Кратковременность таких попыток, остающихся 'без последствий', доказывает непобедимость бюрократизма в буржуазном обществе; объективные экономические силы обусловливают его возникновение и воспроизводство в массовом масштабе, как завершение различнейших тенденций; классовые интересы буржуазии требуют его поддержания во что бы то ни стало.

Этот союз классовых интересов буржуазии и бюрократического духа не следует себе представлять чересчур однолинейно и просто. Энгельс, объясняя капиталистическим разделением труда появление профессиональных юристов, говорит, что здесь была открыта новая область, 'которая, при всей своей обшей зависимости от производства и торговли, все же обладает особой способностью обратно воздействовать на эти области'[7]. Стихийная 'имманентность' этой специфической области (и других, ей подобных и возникших вследствие сходных причин) может иногда приводить к острым столкновениям; именно тот бюрократ, который 'философски углубляет' и возвеличивает 'особые законы' своей профессии и торжественно верит в ее высокую нравственность, легко может попасть в положение, когда его поступки будут 'противоречить классовым интересам капиталистов. И все же, чем бы yи кончались отдельные конфликты, они нисколько не опровергают того, что любая бюрократия, образовавшаяся на основе капиталистическогo разделения труда, служит укреплению власти капиталистов как класса.

Перерастание буржуазной стихийности в бюрократизм есть лишь рельефное выражение ее общего социально стабилизующего действия: привычки. Эту последнюю Ленин рассматривал как важный общественный фактор (позднее мы укажем, какое значение он придает ее действию в условиях социалистического общества).

Существование капиталистической системы требует, чтобы все люди привыкли к тому месту, которое им предначертано разделением труда, привыкли к обязанностям, которые стихийно предопределены каждому человеку, поставленному в то или иное положение; чтобы они привыкли к тому, что общественные процессы идут своей дорогой, независимо от их воли и желания, и что за ходом событий можно только следить, даже не пытаясь повлиять на них. Маркс, Энгельс и Ленин неоднократно указывали, что в условиях буржуазного общества народная демократия почти всегда есть иллюзия; иллюзия эта поддерживается вековой привычкой к 'нормальному' функционированию капитализма. Только демократические революции представляют собой время, когда инерция привычки нарушается; напомним, что Энгельс резко различал (в критике Эрфуртской программы) периоды до 1798 года и, после него и что третью республику он называл империей без императора.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×