Настроение его взмыло ввысь, как воздушный шарик.
Голеску без приглашения взобрался на козлы рядом с Амонет, и кибитки покатились дальше, следуя изгибам дороги, проложенной по берегу реки.
— Милая мадам, вы не пожалеете о своей доброте, — начал Голеску, — Столп силы и неисчерпаемый источник полезных советов — это обо мне. О другой вашей профессии, свидетельства которой я нашел в задней повозке, я вас расспрашивать не буду, ибо мое второе имя — Деликатность, но скажите, каковы доходы от вашего гадального предприятия? Зарабатываете ли вы столько, сколько желаете?
— Расходы я покрываю, — отозвалась Амонет.
— Пфуй! — махнул рукой Голеску. — Тогда вы, очевидно, получаете гораздо меньше, чем заслуживаете. А как вы гадаете? На картах? Глядите в хрустальный шар? Привораживаете?
— Читаю по руке, — ответила Амонет.
— Гадание по руке особых расходов не требует, — заметил Голеску. — С другой стороны, и на клиентов большого впечатления не производит. Если, конечно, вы не рисуете перед ними чарующие картины блистательного будущего или не предупреждаете их об ужасных несчастьях, избежать которых они могут исключительно с вашей помощью. И простите мне мою прямоту, но вы, судя по всему, женщина немногословная. Где же ваш блеск? Где огонь?
— Я говорю им правду, — сказала Амонет.
— Ха! Старая песня про то, что вы-де во власти древнего проклятия, которое не позволяет вам лгать? Нет-нет, милая мадам, эта тактика себя исчерпала. Я предлагаю вам совершенно новый подход! — заявил Голеску.
Амонет покосилась на него, непостижимая, как змея.
— То есть?
— То есть прежде чем его выработать, мне нужно понаблюдать за вашими клиентами, — ответил Голеску.
— Понятно, — буркнула Амонет.
— Хотя «Вещая египтянка» — хорошее название для вашего предприятия, — признал Голеску, — Есть в нем определенная теплота. Но и величие тоже. На этом можно сыграть. Ну и где же ваша теплота?
— У меня ее нет, — заявила Амонет. — А вы меня раздражаете.
— Что ж, тогда
Ее губы снова изогнулись.
Кибитки тряслись дальше, а Голеску тем временем решил изучить лицо Амонет. Видимо, она еще молода: кожа у нее была гладкая, в волосах ни единой седой пряди, а над губой — ни намека на усики. Об уродливой женщине можно сказать «У нее нос крючком», или «У нее тонкие губы», или «У нее близко посаженные глаза». Об Амонет ничего такого сказать было нельзя. И ничего другого тоже нельзя было сказать, поскольку, как бы внимательно ни вглядывался Голеску, он видел лишь тень и испытывал полнейшее смятение.
К ночи они приехали в унылый городишко, покосившиеся округлые дома которого стояли задом к реке, а передом — к темному лесу. Попетляв по лабиринту извилистых улочек, путники наконец отыскали стоянку для прибывших на ярмарку — два акра голой земли, на которой совсем недавно располагался загон для скота. Здесь до сих пор пахло навозом. Теперь кругом стояли повозки, и в железных корзинах полыхали костры. Люди, которые зарабатывали себе на жизнь, катая детишек на размалеванных лошадках или предлагая всем желающим сыграть в несложные игры, стояли у костров, пили вино из бутылок и устало обменивались новостями.
Но когда приблизились кибитки Амонет, эти люди лишь коротко взглянули на них и поскорее отвели глаза. Некоторые замахали руками, чтобы зачураться от порчи.
— А у вас сложилась определенная репутация, — протянул Голеску.
Амонет не ответила. Судя по всему, она ничего не замечала.
Голеску провел еще одну холодную ночь на жестком полу задней повозки, на этот раз в одиночестве, так как Эмиль, перестав быть заложником, спал в ящике под узкой койкой Амонет, а Амонет стойко игнорировала все любезности Голеску и его намеки относительно взаимного обогрева. В результате к утру он замерз и был не в форме.
После восхода солнца ярмарка из мертвой стала полуживой. Слепец, мускулистый, словно сказочный великан, усердно крутил карусель, и худые бледные дети катались на ней круг за кругом. Шарманщик также усердно крутил свою шарманку, а на плече у него сидела обезьянка, недоверчиво глядящая на детей. Но большинство шатров пока лежало на земле, придавленные паутиной из веревок и шестов. Перед городским чиновником, устроившимся за столиком под черным зонтиком, вытянулась длинная очередь скучающих торговцев.
Голеску глядел на все это, и тут Амонет, бесшумной тенью возникшая у него за спиной, сказала:
— Ну вот, вам представилась возможность принести пользу. Вставайте в очередь за меня.
— Святые небеса! — Голеску развернулся. — Вы хотите, чтобы у меня случился сердечный приступ? Предупреждать надо!
Вместо ответа Амонет вручила ему кожаную папку и маленький кошелек.
— Это мои документы. Заплатите чиновнику и получите разрешение. Иначе останетесь без ужина.
— Знай вы, кто я такой на самом деле, вы бы не стали так мной помыкать, — проворчал Голеску.
Однако в очередь послушно встал.
Городской чиновник оказался сравнительно честным, поэтому ждать пришлось не более часа. Наконец человек, стоявший впереди, получил разрешение на продажу красно-сине-желтых бумажных флажков, и Голеску шагнул к столику.
— Документы, — зевая, произнес чиновник.
— Прошу. — Голеску широким жестом распахнул папку.
Чиновник, прищурившись, взглянул на бумаги.
— Амонет Кематеф, — прочел он. — Работает под псевдонимом «Вещая египтянка». Русский, что ли? И вообще здесь сказано, что вы женщина.
— Это не мои документы, это… это документы моей жены, — заявил Голеску, изобразив благородное негодование. — А она, друг мой, не русская, она пылкая египтянка, в прошлом гаремная танцовщица, если хотите знать, но впоследствии несчастный случай погубил ее экзотическую красоту. Я подобрал ее, умирающую от голода, в трущобах Каира и стал помогать ей из христианского милосердия. Однако вскоре я обнаружил, что она обладает замечательным даром предсказывать будущее, основанным на древней системе…
— Гадалка? Две марки, — перебил чиновник.
Голеску уплатил и, пока ему выписывали разрешение, продолжал:
— На самом же деле она — единственная дочь одного коптского вельможи, которую еще девочкой похитили злобные…
— И три марки сверх того, если хотите рассказывать дальше, — заявил чиновник и с размаху поставил печать.
— Премного благодарен, — сказал Голеску с низким поклоном.
Довольный собой, он подхватил бумагу и величаво удалился.
— Прошу, — произнес он, вручая разрешение Амонет.
Та безмолвно взяла его и внимательно изучила. В ярком утреннем свете непонятная мрачность ее лица стала гораздо заметнее. Голеску подавил дрожь и поинтересовался:
— Чем еще может услужить вам зрелый мужчина, моя прелестница?
Амонет повернулась к нему спиной, чему он был несказанно рад.
— До вечера постарайтесь не влипнуть в неприятности. Потом погуляете с Эмилем. Он просыпается после заката.
Она вернулась к передней черной кибитке. Голеску глядел, как Амонет забирается внутрь, и не
