Тянулись холодные часы. Эмиль улегся на бок и стал тихонько подвывать. Ярмарочная суматоха улеглась, огни один за другим гасли, карусель замедлила ход и, описав заключительный круг, замерла, а Эмиль заскулил громче. Из повозки вышла последняя клиентка; в следующий миг дверь распахнулась, и на пороге появилась Амонет. Она крутила головой, пытаясь определить, откуда доносится писк. Взгляд ее упал на Эмиля, распростертого под кибиткой, и Амонет набросилась на Голеску:
— Что вы с ним сделали?
— Ничего! — Голеску попятился. — Его сиятельство репка не пожелали кушать ничего, кроме сахарной ваты, а теперь, похоже, сожалеют об этом…
— Кретин! — бросила Амонет.
Она вытащила Эмиля из груды соломы и бумажных кульков. Несчастного вырвало розовым сиропом.
— Хочу картошку, — заявил он.
Амонет наградила Голеску взглядом, от которого сердце у него екнуло, но он овладел собой и предложил вполне непринужденно:
— Давайте сходим куда-нибудь пообедать. Хотите? Я угощаю.
— Время к полуночи, вы, осел! — зашипела Амонет.
— Кафе еще открыто, — произнес Голеску, указывая на ярко освещенное заведение на краю площади.
Амонет взглянула на него. Помедлив, она пожала плечами.
— Поднимите его, — велела она.
Голеску ухватил Эмиля за шиворот и поставил на ноги:
— Твоя картошка ждет не дождется, привереда. Поспешим на зов.
Эмиль взял его за руку, и они вместе зашагали через площадь. Амонет скользила следом.
Они сели за столик у двери. Несмотря на поздний час, в кафе было полно посетителей в вечерних туалетах — с виду вполне ярких и космополитичных. Отовсюду доносилась их болтовня, металлическим эхом отражающаяся от стен. Амонет удостоила толпу одним угрюмым взглядом и больше не обращала на нее ни малейшего внимания. Однако она стянула с плеч черную шаль и набросила ее на голову Эмилю. Тот сидел, словно безропотное привидение, окутанное черной пеленой, и был, судя по всему, полностью доволен.
— Вы закрываете его, потому что?.. — начал Голеску.
— Лучше, если его никто не увидит, — отозвалась Амонет.
— Чего изволит почтенное семейство? — поинтересовался официант, возникший у локтя Голеску столь бесшумно и стремительно, словно выскочил из подпола.
Издерганный Голеску подпрыгнул на стуле. У официанта были большие глаза, блестящие, будто стекло, и застывшая улыбка под прямыми усиками, похожими на полоску черного меха.
— Вы еще подаете что-нибудь существенное? — спросил Голеску.
Улыбка официанта не дрогнула; он извлек из воздуха меню и грациозно раскрыл его перед посетителями.
— Carte de nuit,[38] прошу. Особенно рекомендуем кровяную колбасу. Вино закажете?
— Принесите все самое лучшее! — величественно приказал Голеску.
Официант поклонился и исчез.
— Тут написано, что суп чернина[39] у них божественный, — объявил Голеску, изучая меню, — Ха-ха, а он подумал, будто мы семья Прелестно, правда? Вы — Матушка Гадалка, а я…
— Папаша Врун, — зевнула Амонет.
— Принимаю за комплимент, — сказал Голеску. — Ну и ну, здесь есть французская кухня: Boudin noir. А для посетителя с отменным аппетитом — Blutwurst.[40] А чего вы так боитесь, мадам? Кто может узнать нашего крошку-гения? Ведь он не наследник престола, которого вы украли из колыбели?
Амонет вскинула на него злобный взгляд. Голеску испуганно выпрямился.
— Вы шутите! — воскликнул он. — А впрочем… Бог его знает, у него достаточно признаков вырождения, чтобы оправдать самую голубую кровь…
Рядом материализовался официант, ловко откупоривая запыленную бутылку.
— Очень старое вино, — сообщил он, демонстрируя этикетку.
— «Эгри Бикавер», — прочитал Голеску, — Хорошо. У вас есть «венские» сосиски? Наш маленький принц ничего больше не ест.
— Хочу картошку, — донесся из-под черной шали голос Эмиля.
— Посмотрим, что можно сделать, — сказал официант и глазом не моргнув, но улыбка под жуткими усами стала чуть шире, — Мадам?
Амонет произнесла что-то на неизвестном Голеску языке. Официант пугающе хохотнул и сделал запись в блокноте, который возник как-то из ниоткуда.
— Прекрасный выбор. Господин?
— Blutwurst. Я посетитель с отменным аппетитом, — сказал Голеску.
— Конечно, — кивнул официант и испарился.
Голеску подался вперед и зашептал:
— Неужели вы действительно украли его из…
— Ой, гляди, цыганка! — закричала молодая женщина.
К столику подскочила влюбленная парочка, вышедшая проветриться на ночь глядя. Молодой человек нагнулся к Амонет из прохода и спросил:
— Эй, цыганка, что нас ждет? Будем ли мы любить друг друга до гроба?
— Вам осталось жить три дня, — мрачно произнесла Амонет.
Девица ойкнула, парень побледнел и ругнулся вполголоса. Они исчезли в ночи.
— Зачем вы сказали им такое? — потрясенно спросил Голеску.
Амонет пожала плечами и налила себе вина.
— А зачем мне лгать? Три дня, три часа, три десятилетия. За ними все равно приходит Смерть. Я им всем это говорю. А почему бы и нет?
— Неудивительно, что дела у вас идут так вяло! — заметил Голеску. — От вас же ждут хороших предсказаний!
— А зачем мне лгать? — повторила Амонет.
Голеску ошарашенно потеребил усы.
— Почему вы так говорите? — промолвил он наконец. — Зачем вы притворяетесь, будто ничего не чувствуете? Ведь вы же любите маленького Эмиля, правда?
— Я люблю Эмиля?! — изумленно переспросила она, а затем ядовито улыбнулась. — Да разве можно любить такую тварь? Все равно что вас.
У стойки, словно подчеркивая презрительную реплику Амонет, взвизгнула какая-то женщина.
Голеску отвернулся. И тут же принялся залечивать уязвленное самолюбие, под другим углом рассматривая ее слова, выражение лица и тон, так что к тому моменту, когда официант вернулся с подносом, ему практически удалось переписать всю сцену, превратив ее чуть ли не в трогательное объяснение.
— А вот что у нас для милого юноши, — провозгласил официант, поднимая крышку с блюда. — «Сосиски по-венски», жаренные на вертеле!
На блюде высилось искусное сооружение из «венских» сосисок на деревянных шпажках, воткнутых в Целый курган картофельного пюре.
— Ну разве не прелесть? — спросил Голеску. — Эмиль, скажи дяденьке «спасибо».
Эмиль ничего не ответил, но потянулся к тарелке.
— Он говорит «большое спасибо», — пояснил Голеску, когда из-под шали донеслось чавканье.
Перед Амонет официант поставил тарелку с обжаренными кусками какого-то животного, почерневшими до полной анонимности.
