– Ну, извини, Тавров, что оторвал от стола.
– Пустяки, я домой собрался. Поправляйся, все будет в порядке.
– Думаешь?
– Уверен!
Дверь ванной открылась. Там происходила перемена декораций. Максим, застегивая рубашку, жестом пригласил Раппопорта:
– Присоединяйся к нам!
– Рад бы, ребята, да нечем…
– Вечно ты прикидываешься старше, чем есть, Яша!
Яков Маркович отечески потрепал Закаморного по шее, прошлепал по коридору и тихо притворил за собой дверь.
– Рап ушел, – рассеянно сказала Надежда.
– А ты все надеешься на Славку? – изрекла Раиса грубоватым прокуренным голосом.
Сироткина придвинула к себе подсвечник в виде человека и машинально гладила его выступающую часть, облипшую мягким стеарином, стекшим со свечи. Пламя покачивалось от движений рук.
– Гладь, гладь, – сказала Качкарева, – если больше гладить нечего.
Раиса обняла Сироткину за плечи, прижала к себе и стала гладить ей плечи и грудь. Надежда размякла, расслабилась, прижалась к Райке, и они поцеловались в губы.
– Счастливая ты, Надежда! Для твоего возраста их полно. А моих война да лагеря уволокли. Я одна росла – и за бабу, и за мужика. Только с подругами и целовалась.
– Я понимаю.
– По мне, так без мужчин даже лучше. Хоть бы они все передохли! От них радости – одни аборты…
Перевернув Надю набок, Качкарева подмяла ее под себя, задышала часто, прижала к животу ее бедро и стала остервенело целовать Наде шею и плечи.
– С ума сходишь, Райка, пусти.
Надежда вырвалась и села, поправляя кофточку.
– Я лучше, – сказала Райка обиженно.
Пошарив на столе, она нащупала пачку сигарет, но в ней было пусто. Качкарева смяла пачку и с остервенением запустила комок в противоположный угол.
50. ДОЖДЬ
Дожди в апреле в Москве редки, и мелкая водяная пыль, липнувшая на лицо и руки, заставляла Раппопорта цедить сквозь зубы несправедливые обобщения. К тому же освещение на улицах почти совсем погасло: экономили электроэнергию. Яков Маркович спотыкался на трещинах асфальта, ступал в выбоины, заполненные водой, и обобщения местами переходили в обычную брань.
Он шел по улице в поисках автомата. Стрелки близились к часу ночи. В будке первого автомата провод болтался, а трубка была оторвана. Яков Маркович протопал еще полквартала. Шляпа промокла, вот-вот отсыреют ботинки, и тогда заноет спина. У второго автомата трубка была на месте, но когда монета упала, раздались короткие гудки. Монету автомат не вернул. Третий автомат, рядом с предыдущим, признаков жизни не подавал. Несправедливые обобщения иссякли, остались одни ругательства. Тавров двинулся дальше, но теперь ему не попадалось никаких автоматов, даже поломанных.
Он и при свете-то плохо видел, а теперь просто шагал наугад. Ориентиром служила огромная светящаяся надпись на крыше дома: «Мы придем к победе коммунистического труда!» Первые две буквы в «победе» отсутствовали. Поделиться открытием было не с кем, а беречь в памяти не имело смысла, ибо жизнь всегда своевременно подбросит нечто более остроумное, когда надо. И когда не надо, тоже. А вообще-то вверх, на крышу, задирать голову было неудобно. Журналисты – кроты, вспомнил Раппопорт измышление Закоморного. На свет смотреть им нельзя, ослепнуть могут. Сидят в газетных норах до ночи, корябают подлости, ночью вылезают довольные собой, а утром спят сном праведников и, что делали вчера, во сне не вспоминают.
Автомат отыскался наконец. Двушек больше не было, пришлось опустить гривенник. С третьего раза он застрял, и номер набрался.
– Сизиф? Не спишь?
– Кто это? – ответил голос. – Плоховато слышно! Перезвоните.
Мгновенно перевернув трубку, Яков Маркович стал орать в наушник:
– Сизиф! Алло, Сизиф! Не вешай трубки! Автомат, в рот его долбать, не фурычит!
Он снова быстро перевернул трубку и прислонил к уху.
– Рапик? Это ты, роднуленька? Откуда?
– Говорю же, из автомата, – он уже приспособился быстро передвигать трубку от рта к уху. – Надо увидеться, Антоныч! Дельце есть.
– Увидеться? Лучше бы безо всякого дельца. Но в крайнем случае можно и по делу. Приезжай!
– Сейчас? – Раппопорт покосился на часы. – А спать я когда буду?
– В нашем возрасте можно не спать.
