надо было подгонять? То, о чем я робко мечтал, начинало постепенно сбываться. А ведь, пожалуй, ничто так не окрыляет человека, как осуществление мечты. Все шло прекрасно!
И все же, когда начался весенний розыгрыш, меня вернули в команду юношей. Впрочем, она уже являлась первой клубной командой общества «Пищевик» и должна была отстаивать его честь на всех внутренних состязаниях, в то время как мастера оспаривали первенство Советского Союза.
Запомнился мне розыгрыш «Приза открытия сезона». В нем приняли участие ведущие клубы Одессы – команды «Пищевик», канатного завода, армейцев и другие. Игры проходили на стадионе «Спартак», который начал восстанавливаться и уже приобрел почти нормальный вид.
Нашим самым опасным соперником была команда Военного округа, за которую играл известный в Одессе футболист Александр Орехов. Он напоминал Петра Дементьева – такой же невысокий, такой же быстрый в обработке мяча и к тому же отличный «пенальтист». Еще до войны о нем говорили, что нет такого вратаря, которому Орехов не мог бы забить мяч с одиннадцатиметрового удара.
Как мы и опасались, армейцы обыграли нас и завоевали приз. «Пищевик» остался вторым. Но хоть это и было бесспорным успехом для вчерашних футбольных птенцов, все же не второе место вскружило мне голову.
Во время игры с армейцами в мои ворота был назначен одиннадцатиметровый штрафной удар. Бить пошел Орехов. Счет тогда еще был ничейным, и при виде того, как он спокойно приближается к мячу на белой отметке, я почувствовал, что меня охватывает непривычная робость. Я остановился в воротах, как загипнотизированный, и машинально отмечал все, что делает Орехов.
А он в это время нагнулся, поправил мяч и снизу посмотрел на меня. Потом подмигнул мне: дескать, держись, вратарь, не таких еще мы видели на своем веку!
И он пробил. Я успел рвануться именно туда, куда следовало, и сразу же почувствовал сильный удар в ладони. Пенальти был взят.
Сам не веря такой удаче, я медленно поднимался с земли. Орехов был обескуражен случившимся. Приблизившись ко мне, он как-то очень внимательно оглядел виновника своей неудачи. Коротко сказал:
– А ты, Макаров, будешь играть. Помяни мое слово.
Это случилось в 1947 году. Я на всю жизнь запомнил свой «первый пенал».
Дома меня ждала еще одна радость. Мы сели за стол обедать, и, когда мать на минутку вышла в кухню, отец сказал как бы между прочим:
– А ведь Орехов ударил сильно и точно… Я едва не подавился куском мяса. Значит, и Макаров-старший был на матче! Он видел мою игру! Он одобряет меня! Это ли не величайшая психологическая победа! Ура! Батя со мной, союз укрепляется! Нас двое, а мать одна. Неужели же мы не переубедим ее?
Он понял меня и добавил:
– Я с матерью сам поговорю. Понимаю – невозможно бросить то, на что уже столько сил пошло. Ты только не подводи меня, учись хорошо.
– О чем речь, батя! – воскликнул я, в полной уверенности, что стоит мне только захотеть, и в школе все сразу же пойдет на лад.
– Отлично! Будем считать, что договорились.
В тот сезон все складывалось удачно, одна радость следовала за другой. Я все еще переживал важную для меня победу «семейного» порядка, как вдруг однажды ко мне забежал Витя Листов и еще с порога закричал:
– Кореш, беги к Фомину, он вызывает тебя. Михальченко заболел.
Я вскочил, словно подброшенный электрическим током. Вызывает Фомин… Михальченко заболел… Это могло означать только одно – меня берут в команду мастеров! Сердце остановилось в груди от радости. Я со всех ног кинулся к тренеру Акиму Евгеньевичу Фомину. Рядом со мной трусил Витька.
Фомин, понятно, моего восторга не разделял. Напротив, он был угрюм и лаконичен.
– Мы уезжаем во Львов и Ужгород. Вратарь Михальченко остается дома. Если у тебя нет никаких особых планов на каникулы, можешь поехать с нами. Одному Близинскому не справиться, всякое ведь может случиться. Поедешь?
Я кивнул.
– Иди и собирайся. Едем завтра.
СРЕДИ МАСТЕРОВ
Трудно передать, какая буря поднялась в моей груди. Мастера берут меня с собой в поездку! Они считают возможным доверить мне свои ворота! Из всех молодых вратарей Одессы я один, оказывается, удовлетворяю тренера Фомина!
Слова этого внутреннего монолога вскипали во мне сами собой. Как обычно в таких случаях, желанное принималось за действительное, и я уже вообразил, что без меня «Пищевик» вообще не может обойтись. Конечно, это не соответствовало действительности.
И все же нельзя было недооценивать решения тренера Фомина. Несколько лет напряженного труда дали, наконец, реальный результат – тот, к которому я так стремился.
Расставшись с Акимом Евгеньевичем, я почувствовал, что мне необходимо побыть одному. Домой идти было еще рано. В вечер перед посвящением меня в настоящие вратари мне хотелось подумать обо всем спокойно. Решил побродить по городу.
Был знойный летний вечер. Приморский бульвар шелестел сотнями ног. Я спустился по старинной лестнице к Луна-парку, свернул направо и вышел к большому гранитному гроту. Затем побрел дальше. Незаметно для себя очутился на Ланжероне. У самой воды прилег на одну из его отполированных морем плит. Она еще дышала дневным теплом и сильно пахла водорослями.
Под тихий монотонный плеск волн в воспаленном мозгу всплывали, обгоняя одна другую, разрозненные
