этот миг лицо ее было точно символ ее постоянной двойственности, возвышенного и низменного, что шло от ее страсти, от тех сил, которые сводили Бенца с ума и грозили ему гибелью. Однако она не вернулась на свое место, а встала позади него, и в следующее мгновение он почувствовал прикосновение ее рук; Елена охватила его голову и медленно привлекла к себе… Бенц откинулся, коснулся упругой и теплой груди – наступили секунды безумного блаженства. В тот миг, когда ее губы коснулись его лба, в коридоре послышались шаги. Бенц повернул голову и поглядел на Елену. Она прошептала:
– Сильви.
В дверях показалась горничная с базарной сумкой. Яркий свет упал на ее грубоватое смуглое лицо с густыми бровями и чересчур яркими губами, застывшее в маске восточной невозмутимости.
– Солдаты спрашивают о господине, – сказала она по-французски.
– Сейчас иду, – поспешно ответил Бенц.
Он поднялся, намереваясь выйти на улицу и отпустить солдат; он сделал это, как пьяница, которого отрывают от бутылки. Солдаты должны ехать дальше, в Софию. Только и всего!
– Значит, уходите? – воскликнула Елена, и Бенц уловил в ее голосе гнев и боль. – Но воля судьбы сильнее вашей гордости и вашего презрения ко мне… Вы слышите?…
– Боже мой, Елена!.. – беспомощно пробормотал он. – Как можете вы думать, что я вас презираю?
Они стояли у дверей. Вдруг она бросилась к нему, стараясь всеми силами оторвать его руку от двери, а слова ее доносились, как показалось Бенцу, из недосягаемой дали:
– Вы не уедете!.. Не сейчас! Не в эту ночь, которая никогда не повторится для вас!.. Никогда, вы слышите, никогда!..
Голос ее звучал все более страстно. И у Бенца снова закружилась голова, словно эта женщина подвела его к краю той пропасти, откуда судьба невидимыми нитями правит жизнью.
Бенц отпустил ручку двери и, изможденный нервным напряжением, опустился в ближайшее кресло. Руки у него дрожали. На миг ему показалось, что и Елена в таком же состоянии. Придя в себя, он вновь услышал шаги в коридоре, на этот раз медленные, тяжелые. Нерешительный бас пророкотал за дверью:
– Herr Oberleutnant!..
Елена открыла дверь.
Изумленный ефрейтор застыл по стойке смирно. Его синие глаза с робкой готовностью смотрели на нее.
– Я остаюсь здесь, Лаугвиц, – поспешно сказал Бенц, – а вы свободны. Можете ехать в Софию.
Ефрейтор часто заморгал глазами и закусил нижнюю губу. Он почтительно глядел на Бенца, но, видимо, ему стоило немалых усилий удержаться от возражений.
– Исполняйте! – строго сказал Бенц. – Отправляйтесь немедленно в Софию. Я остаюсь здесь. Мы не можем ни оставить фрейлейн одну, ни взять ее с собой. Вы меня поняли?
Ефрейтор кивнул.
– Вы свободны, – сказал Бенц.
Но ефрейтор, вместо того чтобы повернуться кругом, по-прежнему стоял, испытующе всматриваясь в лицо Бенца.
– Herr Oberleutnant… – промолвил он, – прошу вашего разрешения остаться с вами.
– Вы не обязаны оставаться здесь, – волнуясь, сказал Бенц.
– Мы тоже должны остаться, – настаивал ефрейтор.
– Чтобы оберегать фрейлейн? – шутливо спросил Бенц.
Ефрейтор поглядел на Елену с немым восхищением.
– Так точно, – подтвердил он серьезно.
Рокочущий бас синеокого великана слегка дрогнул.
Бенц ужинал вместе с солдатами. Когда он выходил из столовой, возникшая откуда-то Сильви прошептала:
– Mademoiselle приглашает вас в свою комнату.
И Бенц пошел. О боже, прости его, он не мог не пойти!.. Это было выше его сил. Он входил в комнату чуть не со смертным ужасом в груди. Елена стояла перед ним в голубом шелковом пеньюаре, вышитом золотыми арабесками. Несколько секунд Бенц оставался посреди комнаты, неподвижный, без мыслей, пока наконец не шагнул к голубой фигуре, которая, вдруг вспыхнув розовым пламенем, поглотила его как бездна.
XVII
В минуту эфемерного проблеска счастья Елена согласилась стать женой Бенца. В глубине души она считала это жертвой, которой искупала свою страсть. Бенц и Елена решили, что они уедут вместе к матери Бенца в Киль и там обвенчаются. До конца войны Елена останется с его матерью. Но хватит ли у Елены сил на такую жизнь? Она соглашалась на все со свойственным ей бездумным легкомыслием. Сможет ли изнеженная женщина ужиться со старухой, воспитанной в строгих традициях солдатской семьи? Как посмотрит будущая свекровь на сигареты снохи, на ее наряды, манеры? Примирится ли она с ее восточной ленью и отвращением к домашним делам и заботам? Не будут ли роскошь и расточительность иностранки претить скромной старой женщине, как не раз претили Бенцу?
Ротмистру Петрашеву с сестрой досталось в наследство большое состояние, позволявшее им не стесняться в средствах. Кроме доходов с нескольких жилых домов в Софии, они получали доходы с отелей деда в Стамбуле. А у Бенца всего-то было, что мундир и более чем скромное жалованье поручика медицинской службы. Богатство Елены, с которым он сталкивался на каждом шагу, наводило его на грустные размышления. Правда, сейчас шла война, и даже самые состоятельные старались жить скромно, не раздражая людей своим богатством на фоне всеобщей скорби и разорения. Исчезли внешний блеск, кутежи и показное мотовство. Но когда война кончится, сможет ли Бенц подняться до привычной Елене среды? Конечно, он уйдет в отставку, станет жить с Еленой в Софии или Стамбуле и будет создавать себе клиентуру. Но сколько ему потребуется терпения, на какие унизительные сделки с совестью придется ему идти, пока он станет модным врачом и начнет зарабатывать достаточно. И потом, сможет ли он заниматься врачебной деятельностью только ради денег? Ах, как много обстоятельств углубляло и без того страшную пропасть, отделявшую его от Елены!..
Бунтовщики не вступили в город ни ночью, ни на следующий день. Они с ходу прошли станцию и двинулись на Софию. Лишь небольшой отряд завернул в город, убив двух попавшихся под руку офицеров, и скрылся. Лаугвиц с солдатами уехали утром. Прощаясь с ефрейтором, Бенц заметил, что тот чем-то расстроен. И на самом деле, нет горше печали, чем унести с собой незабываемый образ женщины, которая никогда не будет твоей. Даже в самых простых и бесхитростных душах красота Елены пробуждала какую-то острую меланхолию – словно, увидев ее, каждый сознавал вдруг, сколь велик контраст между мгновениями, проведенными с нею, и унылой вечностью, в которую канет наша жизнь.
– Как прикажете доложить в Софии? – спросил ефрейтор, прежде чем сесть в машину.
– Скажите, что я остался здесь в ожидании шестой этапной комендатуры.
Лаугвиц нервно покусывал губы. Бенц объяснил ему, что в их действиях нет ничего предосудительного: Лаугвиц получил приказ Гаммерштейна следовать в Софию, а Бенц – телеграмму, в которой ему предписывалось присоединиться к этапной комендатуре. Лаугвиц согласился с его доводами. Для немецкого солдата нет ничего убедительнее приказа, даже самого бессмысленного. Бенц тоже понимал неразумность приказа, если вообще можно было в эти дни говорить о разуме. Нечего удивляться, если в одно прекрасное утро на улицах города появятся французские патрули. Но мог ли он оставить Елену или, что было столь же рискованно, брать ее с собой, не зная, что делается в Софии? В хаосе мыслей настойчиво пробивалась одна – ротмистр Петрашев или генерал Д. не могут не встревожиться и сами пришлют за Еленой в X.
Два дня прошли в полной неизвестности. На третий через город проследовало на юг несколько батальонов болгарских регулярных войск. Это было успокоительным признаком, и Елена с Бенцем в тот же день после обеда даже отправились на прогулку. Безлюдные и сонные улицы томились в ожидании вечерней прохлады. Дул ветерок, принося запахи сохнущего табака, зрелых плодов, зловоние сточных канав, которые с наступлением осенних дождей грозили превратиться в смертоносные рассадники тифа и дизентерии. По дороге то и дело попадались группы сербских военнопленных – жалкие, смертельно замученные тени людей, которых болгарские конвоиры гнали на дорожные работы. Из-под лохмотьев виднелись грязные, исхудалые тела. Бенц вспомнил, что и многие болгарские солдаты были одеты не
