— Ах, господин судья, я говорю чистую правду. Сам я – менестрель, хоть теперь при мне нет ни лютни, ни виолы. Этим вечером я зашёл в храм помолиться и, увидев статую Божьей Матери, решил воспеть Ей хвалу. В храме никого не было, и никто не помешал мне излить мою душу в песне. А когда я умолк, Она сбросила одну из своих серёг прямо мне в руки.
— Ах, ты, подлец, - сказал на это судья. – Вздумал мне морочить голову баснями? Так я тебе и поверил, дожидайся!
Но присутствующие в зале люди засомневались и зашушукались. Как ни крути, а подобные случаи бывали, и потому кто мог поручиться за то, что и здесь не было чего-то подобного? Услышав этот ропот, судья задумался.
— Свидетели у тебя есть? – спросил он у вора.
— Никого, кроме Божьей Матери, - ответил тот. – Но кто дерзнёт позвать Её в суд в качестве свидетеля?
— Тогда вот что, - решил судья. – Спой нам тот гимн, который ты пел в Её честь. Если ты и вправду ты поёшь так сладко и трогательно, что Она могла одарить тебя… что ж, тогда, пожалуй, ступай себе с Богом.
И вор перекрестился, набрал полные лёгкие воздуху и запел Salve, Regina. При первом же его вопле с ближайших крыш шарахнулись и разлетелись голуби, в зале потухло четыре свечи, а лица у присутствующих сделались задумчивыми и почтительными.
— Довольно, - сказал судья. – Я понял, как всё было. Когда ты подобным образом заголосил в Божьем храме, конечно, Пресвятой Деве ничего не оставалось, как зажать Себе уши. При этом Она уронила одну серьгу, а ты её поднял и с нею сбежал. Иначе и быть не могло.
И все присутствующие, отрывая ладони от ушей, сказали:
— Поистине, всё было именно так. Иначе и быть не могло.
И судья сказал:
— Вот тебе мой приговор. Верни серьгу Пресвятой Деве, – ведь Она и не думала тебе её дарить, – и поклянись Ей, что никогда больше не отворишь свои уста ни для лжи, ни для пения гимнов в Её честь. Тогда я тебя прощу и помилую.
И вор бегом побежал в церковь, повесил серьгу обратно, и долго и горячо благодарил Пресвятую Деву за чудесное избавление от петли. С того дня он совершенно переменился, бросил своё постыдное, хоть и прибыльное ремесло и постригся в монахи. В монастыре он жил очень достойно и с большим рвением исполнял все положенные послушания. Кроме одного. Вы знаете, какого именно.
***
А вот ещё одна история. Правда, она совсем в другом роде, но раз уж вспомнилась – почему бы не рассказать?
В одном маленьком андалузском городишке, названия которого у меня нет охоты припоминать… стоп, стоп… Кажется, это уже где-то было? А впрочем, неважно. В этом городке произошла история, впоследствии очень красочно описанная Беккером. Там жили двое благородных идальго, которые с детства были связаны узами нежнейшей и преданнейшей дружбы. Но вот детство прошло, подоспела юность с её проблемами, и обоих, конечно же, угораздило влюбиться в одну и ту же красотку. А если так, то дружбе конец. Ничего не оставалось, как попытаться решить эту проблему в честном поединке.
Чтобы никого не обеспокоить и не привлекать к себе особого внимания, бывшие друзья ушли за город, в рощу, где могли сразиться друг с другом без помех. В роще они увидели остатки старой, полуразвалившейся часовни, на стене которой уцелело изображение Пресвятой Девы. Перед изображением горела лампада. Чуть только друзья скрестили шпаги, как лампада зашипела и вспыхнула нестерпимо ярким огнём. Друзья вздрогнули, опустили клинки и, как по команде, перекрестились.
— Должно быть, в огонь упала ветка или птичий помёт, - сказал один из них.
— Не иначе, - подтвердил другой.
И они отошли на несколько шагов подальше и вновь встали в позицию. Но при первом же ударе стали о сталь огонь в лампаде взметнулся вверх, как пламя факела, и чуть не опалил крышу часовни.
— Что же это такое? – сказал один из друзей. – Может быть, это мы раздуваем огонь тем, что так сильно размахиваем клинками и поднимаем ветер?
— Не так уж сильно мы ими размахиваем, - возразил другой.
И они отошли ещё дальше, и в третий раз взялись за оружие. Но едва шпаги скрестились, из лампады поднялся ввысь целый огненный столб – так, что на миг друзьям показалось, будто они ослепли от его жара. И, взметнувшись, огонь тотчас потух.
— Брат, это неспроста, - сказал один из друзей. – Она не позволяет нам драться. Посмотри, какое у Неё печальное и строгое лицо… Давай не будем без толку и без смысла убивать друг друга. Пойдём сейчас к той, которую мы оба с тобой любим, и попросим, чтобы она сама выбрала между нами. И если она выберет тебя, то клянусь – я не стану вам мешать. Ну, а если уж меня, то – не обессудь, брат, и смирись со своей судьбой.
— Я сам хотел тебе предложить то же самое, - сказал другой, - но боялся, что ты сочтёшь меня трусом.
Сказав так, они вложили оружие в ножны, обнялись и пошли обратно в город. Когда они подходили к дому девицы, были уже сумерки. И в этих сумерках они увидели, как из её окна, пыхтя и отдуваясь, лезет третий благородный идальго, имя которого слишком известно, чтобы его здесь упоминать.
— Вот это да! - сказал один из друзей.
— Не может быть! – сказал другой.
Так они постояли, полюбовались этим зрелищем, а потом переглянулись, перекрестились и, как по команде, захохотали. А через полгода на деньги обоих старая часовня была отстроена и стала как новенькая. Лишь одного друзья не позволили – чтобы живописец переписал изображение Пресвятой Девы на внешней стороне стены.
2008/03/16 Из разговора с одной бабушкой
— А я нищим подаю… Мне иногда говорят: «Бабка, да ты что? У них, вон, за углом у каждого по «мерседесу», а ты со своей пенсии будешь им последнее отдавать?» А я – что ж? Пенсия-то, она ж, как теперь говорят, хоть и маленькая, а всё равно хорошая… сколько смогу, подам. Мне говорят: вот вы все, кто им подаёт, вы их развращаете подачками своими, они и не работают. А я думаю: лучше уж ошибиться и подать тому, кто на самом-то деле и не нуждается, чем в другую сторону ошибиться и не подать, кому на самом деле надо… Они, кому не надо-то, иногда и сами не берут. Говорят: бабуль, это мы лохов всяких стрижём, а у таких как ты брать – грех; давай-ка мы лучше тебе сами подадим. Так чудно говорят – лохов, говорят, стрижём. Мне смешно их слушать.. как говорят-то теперь, какими всё словами… А я ведь почему подаю? Мне семь лет было, когда нас с мамой и с сестрой в Германию угнали. Жили мы, правда, в лагере не для военнопленных, а для перемещённых… там всё-таки полегче было. Но всё одно – много народа померло с голоду. А я такая худая была… вот такая худющая, как стручок. И меня из-за этого никто не покупал.
