Самый длинный месяц

«ссучился», был чист перед «своими», на одной из сходок ему милостиво разрешили «отвалить». С тех пор он поменял немало специальностей, и вот последние семь лет сидел в лифтерской: его терзал жестокий ревматизм. Думали, что, выйдя на свободу, Фифилыцик создаст семью, но что-то помешало это сделать. То ли у Анны Гарпенко к тому времени открылись глаза на отца своей дочери, которую она уже водила в школу, то ли, наоборот, она ослепла от роковой любви к другому. Так или иначе, но брак они не оформили и в городском загсе не были. Построив крохотный домишко на окраине, Семен Петрович Пустовойт по выходным копался у себя на огороде, приторговывал на рынке ягодой-малиной, да изредка впадал в запои. Дочку привечал, любил, пытался выучить на медсестру, но та довольно рано — вся в маманю! — выскочила замуж и об учебе больше речь не заходила. По мужу она теперь Шевкопляс Валентина Семеновна.

Климов пролистнул свой блокнот, сверился со списком сотрудников психиатрической лечебницы и, придвинув его к Андрею, ногтем мизинца отчеркнул ее фамилию:

—

Читай: Шевкопляс В

.С

. — санитарка кафедры психиатрии.

—

С какого года? — не разобрал плохо пропечатавшуюся цифру Андрей, и Климов, присмотревшись, сказал, что это восьмерка.

—

С мая 1988 года.

—

Что и требовалось доказать! — обрадовался Гульнов и хватающе повел рукой, точно ловил муху. — Зацепочка гоп-стоп.

—

Да, связи налицо, — откинулся на спинку стула Климов.

Андрей не усидел на месте и стал расхаживать по кабинету.

—

Червонец связан с Витькой Пустовойтом, а тот — через отца — с лифтером.

—

Своим дядькой, получается.

—

А Фифильщик души не чает в дочке.

—

И она просит…

—

А он делает.

—

И когда ключи оказываются в ее руках…

—

Прежде всего, — не дал ему договорить Климов, — надо помнить, что у нее роман со стоматологом.

—

И что это дает?

Андрей остановился, заложил руки за голову.

—

А то, — поднялся в свою очередь Климов и включил верхний свет. — Наш разлюбезный кооператор, ценитель древностей и всяких там изящных безделушек, мог рассказать ей о существовании редчайшей книги. Может, даже прихвастнул своим особым знанием средневековых тайн.

—

Сыграл на чисто женском любопытстве?

—

Скорее всего, так.

—

Тогда нам надо брать ее «за зебры», — опустил руки

Андрей и добавил, что неплохо бы увидеть ее мужа,

—

Кто он у нее?

—

Узнаем, — кладя руку на телефонную трубку, ответил Климов и вздрогнул от неожиданного резкого звонка, — так и заикаться начнешь, чего доброго.

Звонила Легостаева.

—

Скорее приезжайте, — забыв поздороваться или хотя бы сказать «добрый вечер», выпалила она в трубку. — Я вас жду.

—

Куда? — без всякой охоты спросил Климов и услышал адрес: — Артиллерийская, восемь.

—

Зачем?

Этот адрес называл Червонец.

—

Я отыскала сына.

Климов хмыкнул. Это уже было слишком. По всей видимости, он свалял дурака, когда дал согласие на розыск Легостаева.

—

Елена Константиновна…

—

Поверьте, это он! — голос был взволнован донельзя. — Я выследила их!

—

Кого? — намеренно затягивая паузу, протянул Климов, чтобы его беспокойная просительница могла почувствовать нелепость своего предположения.

—

Да их же, их! — возбужденной скороговоркой зачастила на другом конце провода Легостаева и горячечно стала божиться, что выследила сына и того, в бурачной кепке. — Приезжайте, умоляю!

Климов представил себе болезненное возбуждение несчастной женщины и, не зная, каким образом можно убедить ее не терять голову и не пороть горячку, ровным тоном здравомыслящего человека обещал подъехать.

—

Сами-то вы где находитесь?

—

Здесь, на углу, из телефонной будки…

—

Оставайтесь там.

Слушая ее сбивчивую речь, он мысленно увидел ее под мелким холодным дождем возле чужого дома и подавил в себе чувство досады, кивком пригласив Андрея следовать за ним.

—

Куда?

—

Да к этой… сумасшедшей.

Серая густая морось позднего предзимья, сразу остудившая их лица, усилила ощущение бессмысленности предстоящей «очной ставки», и Климов, отворачиваясь от знобящего ветра, угрюмо проворчал, что самое мудрое, это выслушать женщину и сделать наоборот.

Гульнов посчитал излишним комментировать этот банальный, как грехопадение Адама, способ мужского самоутверждения и молча сел за руль.

Климов устроился рядом.

Фыркнув, как застоявшийся конь, их «жигуленок» сорвался с места и, прошибал светом фар сырую мглу дождя, напомнил им о том, что работают они не абы где, а в уголовном розыске, и что люди, которых необходимо постоянно подталкивать, находят более тихие гавани. Хотя дело свое Климов любил и старался работать на совесть, он вынужден был признать, что давно не испытывал такой раздвоенности, какая овладела им с тех пор, как он принял заявление от Легостаевой. Он вроде бы и не надеялся на мало-мальский результат и одновременно стремился помочь несчастной женщине. Нельзя сказать, что эта раздвоенность объяснялась одним переутомлением, к которому он, кажется, привык… нет, туг что-то иное…

Улица Артиллерийская встретила их зыбким иссякшим светом покосившегося фонаря. Около четвертого дома по четной стороне, довольно далеко от телефонной будки, они заметили фигуру Легостаевой, которая стояла у калитки под дождем, как часовой.

—

Вот и возьми ее за рупь шестнадцать, — неприязненно заметил Климов и, оставив Андрея за рулем, вышел из машины.

—

Добрый вечер, — окликнул он мокнувшую под дождем Елену Константиновну, и та сразу же вцепилась в его руку.

—

Пойдемте, пойдемте. Скорее…

Климов придержал ее за локоть.

—

Может, рано праздновать успех?

—

Нет, нет! — потащила его за собой Легостаева. — Все так удачно!

—

Что? — не сдвинулся с места Климов, и она укоризненно отпустила его руку. —